– Это Рафаэль, старший брат. На крыльце.
Я нашел место для машины по соседству с «Шевроле» с подложенными под колеса кирпичами. Вывернул колеса к бордюру и убедился, что замок рулевой колонки надежно защелкнулся. Мы вылезли из машины. Пыль спиралями завивалась вокруг наших каблуков.
– Рафаэль! – крикнула Ракель, помахав рукой. Человек на крыльце не спеша поднял взгляд, а потом приподнял и руку – без особого энтузиазма, как мне показалось.
– Я жила тут буквально за углом, – сказала Очоа таким тоном, что это прозвучало как признание. Она провела меня с дюжину шагов вверх, а потом через открытые железные ворота.
Человек на крыльце и не подумал подняться. Он неотрывно смотрел на нас с опасением, любопытством и еще чем-то, что я не сумел распознать. Мужчина был бледный и худой до костлявости, с тем же удивительным смешением латиноамериканских черт лица и светлых волос, как у своей погибшей сестры. Бледные бескровные губы, тяжело набрякшие веки… Он походил на жертву какой-то системной болезни. Белая рубашка с подвернутыми обшлагами обвисала вокруг талии, словно была велика ему на несколько размеров. Черные брюки выглядели так, будто некогда представляли собой часть пиджачной пары какого-то толстяка. Ботинки – тяжелые, тупоносые оксфорды, растрескавшиеся на носках, с вынутыми шнурками и торчащими наружу языками – открывали толстые белые носки. Короткие волосы зачесаны строго назад. Я дал бы ему лет двадцать пять, но у него было лицо старика – изнуренная настороженная маска.
Ракель подошла к нему и легонько клюнула губами в макушку. Он поднял на нее взгляд, но не сдвинулся с места.
– Пр’вет, Роки.
– Рафаэль, как ты?
– Н’рмальн. – Он кивнул, и на миг показалось, что голова скатится у него с плеч. Остановил взгляд на мне. Ему явно было трудно сфокусироваться.
Ракель прикусила губу.
– Мы заглянули повидаться с тобой, Энди и вашей мамой. Это Алекс Делавэр. Он работает с полицией. Он участвует в расследовании уби… дела Илены.
Его лицо отразило тревогу, руки сжались на подлокотниках кресла. А потом, словно подчинившись команде режиссера расслабиться, он ухмыльнулся мне, сполз в кресле еще ниже и, подмигнув, сказал:
– Ага.
Я протянул ему руку. Он озадаченно посмотрел на нее, а потом, будто признав в ней давно потерянную драгоценность, потянулся к ней своей собственной рукой, похожей на костлявую птичью лапу.
Тощее предплечье представляло собой жалкое зрелище – пучок палочек, обернутых землистым пергаментом. Когда наши пальцы соприкоснулись, рукав задрался к локтю, и я увидел следы от уколов. Их оказалось множество. Большинство на вид были старыми – припухшие черные пятнышки, – но некоторые, розовые, выглядели относительно свежими. А один, с капелькой крови по центру, уж точно не представлял собой что-то антикварное.
Его рукопожатие было влажным и немощным. Я отпустил его руку, и она безвольно упала вдоль тела.
– Даров, чувак, – прошелестел он едва слышно. – Приятн’ п’знакомиться.
Он опять отвернулся, потерявшись в своем адском полусне. Только тут я услышал какую-то старую мелодию, которая доносилась из дешевого транзистора на полу рядом с его креслом. Крошечная пластмассовая коробочка трещала помехами. Звуковоспроизведение было отвратное – ноты будто пробивались сквозь многие мили жидкой грязи. Рафаэль же внимал ей с восторгом меломана, запрокинув голову. Для него это был Небесный Хор, транслируемый ему напрямую в височные доли.
– Рафаэль, – улыбнулась Ракель.
Он посмотрел на нее, тоже улыбнулся, мотнул головой и окончательно ушел в себя.
Очоа уставилась на него со слезами на глазах. Я шагнул было к ней, но она отвернулась в стыде и гневе.
– Черт бы его побрал!
– И давно он ширяется?
– Много лет. Но я думала, он завязал. Последнее, что я слышала, – это что он завязал! – Она поднесла руку ко рту и покачнулась, словно готовая упасть. Я приготовился ее подхватить, но она тут же выпрямилась. – Подсел по Вьетнаме. Вернулся домой с тяжелой зависимостью. Илена потратила кучу времени и денег, чтобы помочь ему слезть. Он десятки раз пытался и каждый раз скатывался обратно. Но не кололся уже больше года. Илена была так рада. Устроился на работу фасовщиком – в «Лакиз», на Альварадо.
Ракель с вызовом смотрела на меня, раздувая ноздри. Глаза – как черные лилии, плавающие в соленом пруду, губы трепещут, словно струны арфы.
– Все разваливается…
Она ухватилась за стойку козырька над крыльцом, чтобы устоять на ногах. Я подошел к ней сзади.