— Первая страница твоего дебютного романа. Заламинированная, лежала у неё в руках, будто... будто какое-то подношение, — он хватает бумажные полотенца и начинает убирать за мной с ловкостью человека, привыкшего иметь дело с хаосом. — Поэтому я не хотел, чтобы ты приезжала.
Мозг лихорадочно работает. Кто-то читает мои книги. Тот, кто убивает.
— Какая именно страница?
— Селеста...
— Какая именно страница?
Он вздыхает.
— Та, где твоя героиня встречает злодея. Та часть, где он смотрит на неё так, будто вселенная уже решила, что они должны быть вместе.
Я помню, как писала ту строчку.
Это было глубокой ночью, на полпути к дну винной бутылки, я пыталась поймать то чувство неминуемой гибели, притворяющейся судьбой.
И теперь кто-то превратил эти слова в вещественную улику.
— Мне нужно посмотреть дело.
— Ни за что.
— Пап…
— Ты приехала сюда писать, а не в детективы играть, — он швыряет пропитанные кофе полотенца в мусорное ведро. — Пообещай, что не полезешь в это дело.
Я крещу пальцы за спиной, этот детский жест когда-то он сам приказал мне никогда не использовать.
— Обещаю.
Он не верит мне, но прежде, чем успевает настоять, у задней двери появляется офицер Джонсон.
— Следы уходят в лес, шериф. Теряются метров через тридцать. Размер ноги, похоже, сорок четыре, может, сорок пять. Судя по ширине шага — мужчина.
— Свежие?
— Не больше часа назад.
Они обмениваются взглядом, от которого у меня по коже бегут мурашки.
Кто-то был здесь, наблюдал за домом меньше часа назад. Возможно, видел, как я приехала.
— Удвой патрулирование, — тихо говорит отец. — И чтобы кто-то обходил периметр каждый час.
Джонсон кивает и уходит.
Отец поворачивается ко мне со своим выражением типичного шерифа.
— Ты никуда не пойдешь одна. Ни в город, не...
— Не буду жить полной жизнью, потому что тебе страшно?
— Не станешь пятой жертвой, потому что ты упрямая.
Эти слова повисают между нами как угроза. Или пророчество.
— Проводи меня в комнату, — говорю я, чувствуя внезапную усталость. — Обещаю быть примерной узницей.
Его лицо смягчается.
— Всё точно так, как ты оставила.
Он не лжёт.
Моя детская комната — это святилище подростковой тоски: фиолетовые стены, которые я покрасила в знак протеста против деревянных панелей в остальном доме, постеры с группами, которые я уже не слушаю, книжная полка, забитая Кингом и Райс, и всей той мрачной литературой, что так пугала маму.
Одеяло, которое связала бабушка, по-прежнему накрывает двуспальную кровать, а из мансардных окон по-прежнему открывается вид на зловещий лес.
Я ставлю ноутбук на старый письменный стол, располагая его так, чтобы видеть и лес, и подъездную дорогу.
Та самая машина снова на своём месте — ангел-хранитель или тюремный надзиратель, я пока не поняла.
— Ужин в шесть, — говорит отец с порога. — Буду готовить...
— Спагетти с соусом из банки?
— Это называется постоянство.
Он оставляет меня одну, и я открываю новый документ.
Курсор мигает, ожидая.
За окном следы уже заносит свежим снегом, стирая улики того, кто наблюдал за домом.
Но я всё ещё чувствую глаза в лесу, ждущие чего-то.
Начинаю печатать:
«Охотник всегда знает, когда его добыча возвращается домой».
Удаляю.
Слишком прямо.
Но что-то в этом месте, в этом лесу, в осознании того, что кто-то, убивающий женщин, читает мои слова, — дарит мне вдохновение, ради которого я сюда приехала.
Мрачное, опасное и настоящее. То, чего не хватало моим последним книгам.
За окном доносится звук, высокий и печальный, почти похожий на пение.
Нет, не пение.
Скрипка.
Кто-то играет на скрипке в лесу, и мелодия несётся по ветру, словно тайна.
Она прекрасна и неуместна. Классическая музыка в месте, где должны царить лишь тишина и ветер.
Я открываю окно, несмотря на холод, пытаясь определить источник.
Звук становится отчетливее. Кажется, Бах, хотя я никогда не разбиралась в классике.
Он доносится из глубины гор, может, в миле или двух отсюда.
Кто будет играть на скрипке в лесу в декабре?
— Пап? — кричу я в сторону лестницы. — Ты слышишь это?
— Что именно?
— Скрипку.
Пауза.
Затем раздаются его тяжелые шаги по ступеням. Он появляется в дверях комнаты, хмурится.
— Это, наверное, со стороны Локвудов. Парень-отшельник, живет в трех милях вверх по горе. Играет в любое время суток.