Замечаю символизм: добыча, подвешенная для разделки, возвращается в природный круговорот.
Но от Роя даже звери не возьмут ни куска.
У падальщиков тоже есть вкусы.
— Знаешь, что она написала в первой книге? — спрашиваю я, не прерывая работы. Рой молчит, шок лишил его голоса, но взгляд не отрывается от меня. — Она писала, что монстры не выбирают свою суть. Они создаются: травмами, болью, провалами системы, призванной защищать невинных.
Я достаю её книгу, экземпляр из тюремной библиотеки, испещрённый его пометками.
— Но ты сам выбрал этот путь, Рой. Каждое насилие — твой выбор. Каждый снимок, каждая слежка, каждая грязная фантазия на бумаге — всё это твои решения.
Череп оленя идеально вписывается в его грудную клетку, после того, как я подготавливаю место. Это самец, которого я добыл три дня назад, кости очищены, выбелены, рога раскинулись, как корона, над кровавой пустотой.
Я располагаю его так, чтобы пустые глазницы смотрели вперед.
Любой, кто увидит это, поймёт послание: охотник стал добычей.
Но я ещё не закончил.
Кровью Роя я вывожу на платформе слова, цитату из второй книги Селесты:
«Разница между правосудием и местью — в том, кто рассказывает историю».
Пусть Стерлинг ломает голову над этим.
Пусть гадает, откуда убийца знает творчество его дочери настолько хорошо, что цитирует наизусть.
Кишечник Роя вытягивается, как верёвка. Я оплетаю им ветви, создавая замысловатые узоры.
К рассвету жуткая инсталляция застынет, ее не найдут ещё неделями. Начинающийся снегопад скроет любые следы моего присутствия. Рой станет очередной страшной сказкой, поводом крепче запирать двери по ночам.
Когда я заканчиваю, он ещё немного дышит.
Его взгляд в последний раз встречается с моим, и в глазах мелькает что-то похожее на понимание.
А может, это просто угасающие импульсы умирающего мозга.
Так или иначе, его история окончена.
Я забираю то, что мне нужно: единственную фотографию Селесты у окна. На ней она такая, какая есть — погружённая в мысли, в окружении вещей из детства, но словно выше всего этого.
Остальную коллекцию складываю у подножия дерева. Обливаю её горючим из его же походного набора и поджигаю его же спичками.
Фотографии скручивает и чернит пламя; образ Селесты исчезает в огне снова и снова, пока не остаётся лишь пепел. Дым рассеется прежде, чем кто-то, что-то заметит.
Самого Роя найдут, возможно, только весной, когда сойдёт снег. Звери будут избегать этого места, они всегда чуют неестественную смерть, метку непонятного хищника.
Я осторожно спускаюсь, проверяя каждую ветку, хотя знаю, что они выдержат.
Небрежность превращает хищников в добычу, а у меня ещё много дел.
У подножия дерева я в последний раз смотрю наверх. Рой больше не двигается; его тело слегка покачивается на ветру, словно странный плод. Череп оленя сияет белизной в лунном свете — знак возмездия во тьме.
Дорога к моей хижине занимает час, через лесные тропы, известные лишь мне.
К моменту возвращения снег полностью скрывает мои следы. Внутри, в фотолаборатории, я проявляю единственную сохранённую фотографию. Образ Селесты возникает в химическом растворе, словно призрак, обретающий плоть.
Она прекрасна в своём одиночестве, не подозревает, что за ней наблюдали, не знает, что её спасли.
Завтра я оставлю для неё кое-что.
Не угрозу и не предупреждение. Подарок.
Одинокое воронье перо на её подоконнике, чёрное как смоль, мягкое как шёпот. Нечто прекрасное, чтобы уравновесить ту мерзость, которую Рой привнёс в её жизнь. Она ещё не знает, что это значит, не поймёт, что это обещание.
В старых сказаниях вороны — посланники, связующие миры. Это перо станет моим первым настоящим посланием к ней, пусть она об этом и не догадывается.
Наверное, она подумает, что перо принесло ветром, или удивится, как оно там оказалось. Но какая-то часть её — та, что пишет о тьме и судьбе, — почувствует: это нечто значимое.
Со временем она всё поймёт.
Я сажусь за стол и открываю свой дневник, тот, где фиксирую всё.
Каждое убийство, каждую причину, каждый момент, что приводит к этой необходимости.
Запись за эту ночь длиннее обычного: подробно изложены преступления Роя и его наказание.