— Им было больно?
— Да, — его руки сжимаются на моей талии. — Они проснулись, когда было уже слишком поздно. Пытались открыть окна, дверь. Я всё заблокировал. Сидел у их окна и смотрел, как они умирают. Слушал, как они кричат в подушки, пока их лёгкие отказывали.
— Хорошо.
Он смотрит на меня — по-настоящему смотрит, произнося:
— Джульетта знает. Никогда не говорила, но знает.
— И она благодарна.
— Она в ужасе. От меня. От того, на что я способен.
— Я — нет.
— Да, — соглашается он. — Ты не в ужасе.
Я целую его, ощущая на его языке привкус насилия и правды. Когда отстраняюсь, мы оба тяжело дышим.
— Покажи мне свой дневник. Тот, где ты описываешь их всех.
Он колеблется, затем встаёт, поднимая меня вместе с собой. Ставит на ноги и подходит к потайной панели в стене, раньше я её не замечала.
Внутри лежит кожаный журнал, толстый, исписанный от корки до корки.
Я открываю наугад, читаю аккуратный почерк:
Марк Уэбб, 38 лет. Наркодилер. Специализировался на школьницах, подсаживал их на таблетки в обмен на секс. Три передозировки связаны с его товаром. Найден у подножия ущелья Чёрной горы. Причина смерти: гравитация. Правосудие свершилось: 15 ноября.
Следующая страница:
Тимоти Моррисон, 44 года. Школьный тренер. Семь жалоб от учениц о непристойных прикосновениях за десять лет. Все отклонены из-за «отсутствия доказательств». Несчастный случай на охоте — стрела в горле. Его собственная стрела, траектория невозможна без самоповреждения или посторонней помощи. Правосудие свершилось: 8 марта.
Ещё одна страница:
Патриция Морс, 52 года. Социальный работник. Брала взятки за сокрытие случаев насилия. Четверо детей погибли из-за её халатности. Упала с лестницы в подвале. Перелом шеи. Уровень алкоголя в крови сделал несчастный случай правдоподобным. Правосудие свершилось: 22 сентября.
— Сколько их?
— Включая Джейка? Шестнадцать за пять лет. Не считая моих родителей.
— Все хищники?
— Каждый без исключения.
Я провожу пальцем по строчкам, ощущая углубления от пера.
— Это твоё настоящее искусство. Не таксидермия и не скрипка. Это.
— Тебя не отталкивает?
— Меня это возбуждает.
Он забирает у меня дневник, откладывает в сторону.
— Ты необыкновенная.
— Я твоя.
— Да, — соглашается он, прижимая меня к стене. — Ты моя.
Его губы находят моё горло, зубы слегка касаются места, где меня схватил Джейк. Я чувствую, как под его прикосновениями расцветают синяки, новые метки поверх старых. Он заявляет на меня права, стирая прикосновение Джейка своим.
— Я всё ещё чувствую вкус его крови, — шепчу я.
— Хорошо. Запомни. Это вкус правосудия.
Его руки забираются под мою рубашку, прослеживая каждый синяк, каждый порез. На моей коже — карта насилия, и он читает её, словно шрифт Брайля.
— Я хотел заставить его страдать дольше.
— Мы достаточно заставили его страдать. Вместе.
Слово «вместе» меняет что-то между нами. Мы больше не убийца и писательница, не защитник и пострадавшая. Теперь мы равны, связаны кровью, по своему выбору.
— В спальню, — выдыхаю я, когда его зубы находят мою ключицу.
— Нет, — он поднимает меня, несёт к медвежьей шкуре перед камином.
— Здесь. Там, где я впервые представил, что буду с тобой.
Шкура мягкая под моей спиной, огонь греет кожу. Каин раздевает меня медленно, благоговейно, словно разворачивает подарок, которого ждал годами. Каждый новый дюйм обнажённой кожи он целует, поклоняется ему, заявляет права.
— Ты такая красивая, — шепчет он у моего бедра. — Ещё красивее с его кровью под ногтями.
И это правда.
Я вижу в зеркале напротив, как моя бледная кожа испещрена синяками, словно абстрактным искусством, тёмные волосы разметались по белому меху, глаза отражают огонь. Я выгляжу как женщина, выбравшая тьму и нашедшая в ней себя.
Его глаза встречаются с моими в зеркале — тёмные, жадные, отражающие пламя, танцующее на наших телах. Он опускается на колени между моих ног, широкие плечи на миг заслоняют тепло огня, когда он широко разводит мои бёдра. Медвежья шкура мягко колется о мою голую спину и ягодицы, это контрастирует с шероховатостью его мозолистых рук, сжимающих внутреннюю поверхность моих бёдер.
— Раздвинь ножки для меня, — рычит он низким, властным голосом, но в нём теперь звучит благоговение, словно я не просто его добыча, а то, что он должен лелеять в нашем извращённом, но выстраданном вместе мире.