Мои родители не погибли в автокатастрофе, как мне говорили. Майкл продал нас, чтобы расплатиться с долгами, но Сара боролась, пытаясь вернуть нас.
Внизу рукописная заметка почерком Ричарда:
«Мать создаёт проблемы. Было несколько попыток выйти на связь с детьми.
Отец устранён согласно договорённости, чтобы послужить примером для других должников. Мать последует за ним спустя промежуток времени, во избежание подозрений. Сценарий прикрытия реализован: автокатастрофа, тела обгорели до неузнаваемости».
Они убили их.
Сначала Майкла, потому что он знал слишком много и должен был стать предостережением для остальных. Затем Сару, потому что она не прекращала поиски, не сдавалась.
Подпись Стерлинга стоит на свидетельствах о смерти.
Он дал добро на их убийство и помог инсценировать аварию.
Но есть последняя заметка, датирована неделей после смерти Сары:
«Детям сообщили, что родители погибли в автокатастрофе. Мальчик демонстрирует признаки травматической реакции: агрессия, замкнутость, возможно, помнит события. Девочка адаптируется лучше. Рекомендуется усилить контроль над мальчиком. Рассмотреть медикаментозное вмешательство, если поведенческая коррекция не даст результатов».
Эти «меры контроля» — те самые «сеансы дисциплины», которые начались, когда мне было восемь. А «медикаментозное вмешательство» — таблетки, которые они пытались заставить меня принимать в двенадцать лет. От них я ничего не чувствовал. Я научился прятать их под языком и потом выплёвывать.
Я откидываюсь на спинку кресла Ричарда, переваривая правду.
Каждая «правда», которую я знал, оказалась ложью.
Каждое несчастье в моей жизни тянется корнями сюда, в эту комнату, к этим документам, к этим людям, которые возомнили себя богами, играя детскими судьбами.
Моя мама умерла, пытаясь спасти нас. Мой папа умер, потому что продал нас.
А я рос с мыслью, что мы им не нужны, что они нас бросили.
Но нас искали. По крайней мере, мать. Она погибла, пытаясь вернуть нас.
Есть ещё одна папка, новее остальных, датирована текущим годом.
Надпись на ней: «Рождественская поставка».
Внутри детали предстоящей доставки в канун Рождества. 12 девочек возрастом от 14 до 17 лет, прибытие из Олбани. Маршруты с обходом постов дорожной полиции. Точка передачи — та самая хижина, адрес которой был у Моррисона.
Покупатели уже «забронированы»: их имена, суммы и предпочтения выписаны, словно в каталоге.
Судья Гамильтон хочет «блондинку 14–15 лет, спортивное телосложение».
Доктор Уоллис — «азиатку любого возраста, послушную».
Отец Маккензи — «рыжеволосую 16–17 лет, желательно с религиозным воспитанием».
И тут я вижу его имя.
Стерлинг.
Не просто как посредника, а как организатора всей операции и одновременно покупателя.
Его запрос: «одна брюнетка 15–16 лет, похожая на С. С., обязательно девственница».
С. С. — Селеста Стерлинг.
Он хочет девочку, похожую на собственную дочь. Девственницу, похожую на Селесту.
Внутри меня ледяная и безграничная ярость.
Я убил шестнадцать человек, но ни один из них не заслуживал смерти так, как шериф Стерлинг.
Он не просто торговец людьми и не просто продажный коп. Он — нечто куда более мерзкое. Человек, который носит маску примерного отца, но в душе хранит желания, способные уничтожить его собственную дочь, если она когда-нибудь узнает правду.
Я фотографирую все документы, затем складываю оригиналы в спортивную сумку.
Пусть за домиком присматривают, но вряд ли Стерлинг наведывается сюда часто.
Он не поймёт, что бумаги исчезли, пока не станет слишком поздно.
Я в последний раз окидываю взглядом комнату, где Ричард вершил свои тёмные дела, где наши с Джульеттой судьбы были решены, как товар в сделке.
Кресло, в котором я сидел в семнадцать лет, слушая, что я «сломан», «неправильный», что меня нужно «исправить».
Я не был сломан. Я вырывался на свободу.
Дорога до моей хижины обычно занимает двадцать минут, но я преодолеваю её за пятнадцать, нещадно гоня грузовик по обледенелым дорогам.
Что-то не так.
Мои инстинкты, отточенные годами охоты, вопят об опасности.
На подъездной дорожке стоит внедорожник Стерлинга. Двигатель выключен, кузов припорошён свежим снегом.
Он здесь уже не меньше часа.
Времени достаточно, чтобы натворить бед.
Из дома доносятся голоса, властный бас Стерлинга и резкие, напряжённые интонации Селесты.