— Селеста…
— Или все увидят эти документы уже к утру.
— Ты шантажируешь меня?
— Я даю тебе шанс, которого ты не заслуживаешь. Принимай или отказывайся.
Стерлинг медленно подбирает пистолет, убирает в кобуру. Встаёт на дрожащих ногах.
— После свадьбы я уеду?
— После свадьбы ты исчезнешь, так или иначе.
Он понимает угрозу, но у него нет выбора.
— В полночь? В поместье?
— Где ещё нам жениться, если не там, где всё началось?
Стерлинг, спотыкаясь, идёт к двери, останавливается.
— Поставка в канун Рождества…
— Мы с этим разберёмся, — говорю я. — Эти девочки будут свободны.
— А покупатели?
— С ними тоже разберёмся.
Он кивает, понимая. Когда он уходит, Селеста падает в мои объятия.
— Канун Рождества, — шепчет она. — Мы поженимся и убьём моего отца в одну и ту же ночь.
— Поэтическая справедливость.
— Наш свадебный подарок друг другу — избавление мира от монстра.
Я целую её в лоб, ощущая вкус её слёз, которые она не позволяет себе пролить.
— Три дня на планирование свадьбы и нескольких убийств.
— Идеальное Рождество, — говорит она, и в её словах нет ни капли иронии.
ГЛАВА 16
Селеста
Слова стекают с моих пальцев, словно признания в полночь.
«Невеста была в белом, но её руки были в красных пятнах. Она шла по аллее из костей к мужчине, который убивал так же естественно, как другие дышат.
Её отец передал её с дрожащими руками, зная, что он не переживёт ночь. Это не союз душ, а слияние тьмы — два хищника становятся одной стаей, освящённой не благословением, а кровью».
Я пишу уже шесть часов подряд, подпитываясь яростью и остывшим кофе.
Моя рукопись должна быть у Джульетты через три дня, но я спешу закончить не поэтому. Мне нужно зафиксировать всё, пока это свежо, пока боль от открытия правды об отце ещё жжёт. Вымысел, рождённый из фактов. Правда, скрывающаяся под маской истории.
Главная героиня моего романа только что узнала, что её отец торговал детьми.
Она планирует убить его в ночь свадьбы.
Она думает, что это делает её монстром, но её возлюбленный — серийный убийца, который охотится только на хищников, — говорит ей: «Монстры не чувствуют вины за то, что избавляют мир от зла».
Они чувствуют удовлетворение.
Они чувствуют целостность.
Искусство подражает жизни или жизнь подражает искусству?
Я уже не различаю.
Границы размылись в тот момент, когда я держала нож, убивая Джейка, когда наблюдала за смертью Моррисона, и была очарована, а не напугана.
Каин на кухне готовит что-то, пахнет розмарином и смертью. Он молчит с тех пор, как показал мне документы из домика Локвудов, давая пространство переварить всё. Но я замечаю, как он наблюдает за мной, его серые глаза следят за каждым моим движением, словно он ждёт, что я сломаюсь.
Я не сломаюсь.
Я заострюсь, как клинок.
«Свадебное платье висело в шкафу, словно саван. Белый шёлк и кружева, нетронутые и чистые, ждали, чтобы их окрасили кровью.
Она гадала, будут ли видны пятна или тьма впитается так глубоко, что платье останется белым, храня секреты в своих волокнах — как и женщина, которая его наденет.
Её жених спросил, уверена ли она, в платье, в свадьбе, в убийстве, которое последует. Она рассмеялась, этот звук был похож на звон разбитого стекла.
— Я никогда ни в чём не была так уверена, — сказала она. — Мой отец продавал детей, пока учил меня кататься на велосипеде. Он оплачивал моё образование деньгами, запятнанными кровью. Каждое хорошее воспоминание отравлено страданиями других. Так что да, я уверена. Уверена, что он должен умереть, и я должна держать клинок».
Мой телефон вибрирует.
Сообщение от отца:
Ты уверена в этом?
Я не отвечаю.
Он не заслуживает утешения. Он заслуживает страха, который рождается из неопределённости, из знания, что его дочь держит в руках его жизнь.
Ещё один сигнал.
На этот раз сообщение от Джульетты:
Еду к вам. Прибуду через 2 часа. Везу сюрпризы и гостя.
Гостя?
Я показываю сообщение Каину, он хмурится.
— Ей следовало сначала спросить.
— Это Джульетта. Она не спрашивает, она информирует.
Я сохраняю документ с книгой и потягиваюсь, позвонки хрустят, словно пузырчатая плёнка. Кольцо Патриции ловит послеполуденный свет, рассыпая радужные блики по экрану ноутбука. Я ношу его уже два дня, и оно уже кажется частью моей руки. А может, это я становлюсь частью него — ещё одна женщина из рода Локвудов, запятнанная семейной тьмой.