Судья Хэмилтон, семидесятилетний почтенный член общества, дедушка шестерых внуков.
Он входит без стука, явно чувствуя себя здесь как дома.
— Стерлинг, в чём задержка? У меня завтра заседание…
Сначала он замечает меня. Узнаёт, несмотря на платье, кровь и пистолет в моих руках.
— Селеста? Что ты…
— Здравствуй, судья. Помнишь меня? В детстве ты угощал меня конфетами в здании суда.
— Стерлинг, что здесь происходит?!
— Это правосудие, — отвечаю я и стреляю ему в колено.
Он кричит, падает, пытается ползти к двери. Каин преграждает ему путь.
— Сколько подростков ты отправил в исправительные учреждения, которые подпитывают эту систему? — спрашиваю я. — Сколько «трудных» подростков ты перенаправил прямиком в сети торговцев людьми?
— Пожалуйста…
— Нет. Не нужно молить. Ты не слушал их мольбы. Почему я должна слушать тебя?
Следующий выстрел в живот. Он будет умирать медленно, оставаясь в сознании почти до конца.
Подъезжает ещё одна машина. Доктор Уоллис, педиатр, который проводил медосмотры в нашей школе. Он слышит крики Хэмилтона, пытается убежать, но Каин быстрее, валит его в снег и затаскивает внутрь домика.
— Доктор Уоллис, — говорю я равнодушно. — Ты делал мне прививки. Говорил, что я расту сильной и здоровой.
— Селеста, тут какое-то недоразумение…
— Ты говорил это девочкам, которых осматривал «на свежесть»? Тоже дарил им леденцы после того, как над ними надругались?
Каин держит его, пока я работаю. Не пистолетом, это слишком быстро. Ножом. Тем, что дала мне Джульетта. Каждый разрез за девочку, которой он причинил боль. Когда заканчиваю, он умоляет о смерти.
Я не даю ему её. Пока.
Следующим прибывает отец Маккензи, сжимая в руках чётки.
Священник, который крестил меня, принимал мою первую исповедь, дал мне первое причастие.
Он входит, читая молитву.
— Дочь моя, это не путь Божий…
— Путь Божий? Ты насиловал детей и называл это путём Божьим?
— Я никогда… Я лишь наставлял их…
Стерлинг наконец нарушает молчание:
— Хватит врать, Маккензи. Они всё знают.
Священник смотрит на моего отца, потом на меня.
— Твой отец продал тебя дьяволу.
— Нет, — поправляю я. — Он пытался. Но я сама выбрала дьявола.
Маккензи умирает с чётками в горле, задыхаясь от бусин, которыми он считал свои грехи.
Ещё трое прибывают быстро. Это члены совета, владельцы бизнеса, примеры для подражания в обществе. Мы работаем с Каином в унисон, это наш свадебный танец смерти. Один держит, другой режет. Один стреляет, другой следит за дверью.
К моменту прибытия восьмого покупателя мы уже покрыты кровью.
Последний, кого я не ожидала увидеть, — миссис Барнетт, моя учительница третьего класса.
— Здравствуй, Селеста, — спокойно произносит она, оглядывая кровавое побоище. — Я всегда знала, что ты особенная.
— Ты тоже замешана?
— Кому-то нужно готовить девочек. Учить их, как себя вести, как угождать. Я специализируюсь на… обучении.
Ослепительная ярость возвращается.
Эта женщина учила меня умножению.
Читала мне сказки.
Писала в дневник о том, какая я хорошая ученица.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Разве это важно? Они уже были сломлены, когда попадали ко мне.
Я выпускаю в неё оставшиеся патроны.
Шесть выстрелов.
Она умирает мгновенно, словно я дарую ей милость, которой она не заслужила.
Наступает тишина.
Восемь тел остывают в растекающихся лужах крови. Мой отец стоит в углу, в брызгах крови, но нетронутый, весь дрожит.
— Всё кончено, — говорит он. — Ты разрушила всё. Теперь я могу уйти?
— Нет, папа. Мы только начинаем.
Каин забирает гроссбухи, фотографии, всё, что задокументировано. Мы сожжём это, но сначала мой отец должен сделать несколько звонков.
— Твои контакты в Олбани, Берлингтоне, Монреале, звони им. Скажи, что маршрут закрыт. Навсегда. Скажи, что шериф Стерлинг вышел из бизнеса.
— Они не поверят…
Каин прижимает нож к его горлу.
— Заставь их поверить.
Он делает семь звонков.
Каждый сжигает очередной мост, рушит очередное звено. Чуть позже тридцатилетняя сеть превращается в пепел.
Как и было обещано, подъезжают фургоны Талии. Девочек быстро грузят, самую младшую срочно отправляют к врачу. Они исчезнут в безопасных домах, получат новые имена, новую жизнь. Мы никогда не узнаем, что с ними станет, — так и должно быть.
Когда фургоны растворяются в темноте, остаёмся лишь мы втроём с мёртвыми.