— Ты уставшая, дитя, — говорит он, его голос приглушён моими волосами.
— А ты выглядишь ещё хуже.
Это вызывает у него короткий, хриплый смех.
— Заходи. Кофе свежий.
Внутри дом обволакивает меня, словно капсула времени.
Стены из сосны, окрашивающие всё в янтарные тона в послеобеденном свете. Огромный каменный камин, над которым по-прежнему висит олень, подстреленный папой в год моего рождения. Потрескивает остывающая чугунная печь в углу. Клетчатый диван, на котором я писала свои первые ужасные стихи, будучи уверенной, что стану новой Сильвией Плат.
Но есть и кое-что новое.
Панель охранной системы у двери с мигающим зелёным светодиодом. Новые замки, которых раньше не было, и которые стоят втрое дороже того, на что папа обычно тратится. Прожекторы с датчиком движения, видные через кухонное окно.
— Переоборудовал? — спрашиваю я, кивая в сторону охранной панели.
— Просто кое-что обновил, — он наливает кофе в ту же потертую кружку, из которой я пила в старших классах. — Времена меняются. Лучше перестраховаться.
Первая ложь. Времена не менялись с тех пор, как в 2008 году закрылась бумажная фабрика.
Я следую за ним на кухню, замечая, как он постоянно оказывается между мной и окнами.
Кухня не изменилась — желтые стены, которые мама когда-то покрасила, пытаясь «сделать это место светлее», древняя кофеварка, работающая круглосуточно, тот же потертый деревянный стол, за которым мы съели тысячи молчаливых обедов.
— Итак, — говорю я, устраиваясь на своем стуле, — не хочешь рассказать, что на самом деле происходит?
Он замирает, не сделав глоток.
— О чем ты?
— Охранная система. Новые замки. То, что ты проверил телефон уже шесть раз с тех пор, как я вошла. И... — я бросаю взгляд в окно, —...тот, кто сидит в той машине внизу по дороге и наблюдает за домом с моего приезда.
Его скулы напрягаются.
— Ты всегда была слишком наблюдательной для собственного же блага.
— Профессиональная деформация. Я пишу триллеры, помнишь?
— Я думал, ты пишешь про любовь.
— Тёмную любовь. Это не одно и то же, — делаю глоток кофе и жду.
В конце концов, я училась искусству допроса у него самого. Молчание действует куда эффективнее, чем расспросы.
Он не выдерживает и тридцати секунд.
— У нас тут происшествия были.
— Что за происшествия?
— Из разряда плохих.
— Пап.
Он с такой силой ставит кружку, что кофе проливается на стол.
— Четыре женщины мертвы за последние полгода. Молодые. А теперь и мужчины. Это всё, что тебе нужно знать.
Моё писательское сознание вспыхивает, как ёлка в рождественское утро.
— Серийный убийца?
— Господи, Селеста, — он проводит рукой по волосам. — Это настоящие люди. Были настоящими людьми. У Эми двое детей. Моника Ривз... — он обрывает себя, скулы его напряжены.
— Прости. Ты прав. Просто я...
— Для тебя это просто материал, — с горечью произносит он. — Для тебя всё — материал.
Мы сидим в тишине, а у меня в животе всё сжимается. Я только что перешла черту, и я это знаю.
За окном снова начинает идти снег, крупные, ленивые хлопья, которые к утру погребут всё под собой.
Я замечаю на снегу у кромки леса следы — большие, от ботинок, настолько свежие, что края ещё не запорошило. Они ведут из леса почти к самой задней двери, а потом резко поворачивают прочь.
— Поэтому у нас возле дома дежурная машина? Из-за этих следов?
Голова отца резко поднимается.
— Каких следов? Где?
Я показываю в сторону деревьев.
Он мгновенно вскакивает и подбегает к окну, рука автоматически ложится на рукоять табельного оружия.
Это движение настолько отточенное, настолько привычное, что у меня сжимается в груди.
Как долго он уже живёт в таком страхе?
— Наверное, просто турист, — бормочет он, но уже достает телефон. — Джонсон? Да, проверь лесополосу за моим домом. Свежие следы... Нет, она только что их заметила... Хорошо.
Машина внизу дороги заводится, и я мельком вижу молодого офицера, которого не узнаю, направляющегося к нашему заднему двору.
— Группа прикрытия? — предполагаю я.
— Просто мера предосторожности.
— Из-за убийств?
Он отворачивается от окна, и впервые я вижу в его глазах настоящий страх.
— Потому что у последней жертвы была страница из твоей книги.
Кофейная кружка выскальзывает у меня из рук и разбивается о потрёпанный линолеум.
Горячий кофе растекается по полу, словно кровь.
— Что?