– Теперь Миловидов в Санкт-Петербурге, служит на Путиловском заводе? – спросил я. – Что вам известно о его нынешних связях?
– Миловидов формально у Путилова не работает. Он – представитель французского концерна «Шнейдер-Крезо». Специальность Химика – воспламеняемые и взрывчатые вещества. Поэтому, как вы понимаете, мы с него глаз не спускаем. Мало ли что. Однако ни в чем криминальном он пока не замечен. Еще вопросы?
– Только один. Вы сказали, что из ссылки Миловидов был отпущен по состоянию здоровья. Я знаю, что для этого потребны очень серьезные основания.
– Да, Химик насквозь хвор, – подтвердил Кнопф. – У него чахоточный процесс, перекинувшийся на кости. Не помню медицинского термина, но там дело швах. Драгоценный Илья Ильич на этом свете будет гостевать недолго. И мы по нему плакать не станем.
Это хорошо, что подозреваемый тяжело болен, подумал я. Когда наступит момент прижать к стенке, это может пригодиться. В слабом теле слабый дух.
Настала моя очередь рассказывать. Я ввел ротмистра в курс дела, особо подчеркнув его деликатность, и даже приврал, что, ежели ребенок погибнет, отвечать перед Ворониным будем мы оба.
– Понимаю, – кивнул Кнопф. – Конечно, его превосходительство не хочет неприятностей. Хвощова, поди, и к министру вхожа. Вы на мой счет не извольте беспокоиться. Я буду ваш верный джинн. И знаете почему?
Долго удерживаться в рамках официальности этот человек не умел. На альфонсовской физиономии возникла лукавая улыбка.
– Хочу произвести на вас впечатление. Господин полковник рассказал мне, что вы готовите проект создания молниеносных полицейских отрядов. Если идея получит одобрение сверху, очень вероятно, что вы их и возглавите. Тогда вам понадобятся дельные сотрудники. И вот у меня появилась отличная возможность продемонстрировать вам свою дельность.
Если б не форма черепа и залысины, меня подкупила бы подобная откровенность. Но благодаря физиогномистике я без труда вычислил, что ловкач пытается меня завоевать безыскусностью. Пускай. Лишь бы старался. К тому же, если мой проект осуществится и меня перебросят на новую службу (признаться, эта вероятность приходила мне в голову), в самом деле понадобятся расторопные помощники. Мой Лабазов по части молниеносности вряд ли будет хорош.
– И вы будете готовы перейти из Охранного отделения в уголовную полицию? – спросил я.
– Зависит от должности и условий, конечно. Но – уж буду и дальше говорить с вами начистоту – перспективы на нынешней службе неважнецкие.
И дальше он вправду пустился в откровения, сообщив немало такого, о чем я не имел понятия либо только догадывался.
– Золотые времена Охранного остались позади, – изливал мне душу Кнопф. – То ли было во времена потрясений! С девятьсот пятого по девятьсот седьмой я поднялся на два чина. Думал, к тридцати пяти выйду в генералы. Кукиш! Мы слишком хорошо поработали. Погасили все пожары, выпололи сорняки. Не на чем стало двигать карьеру. За последние семь лет я получил всего один чин, и то лишь благодаря неустанному рвению. Что я сегодня? В тридцать один год ротмистр. В том же чине мои товарищи по кавалерийской школе, которые пошли в армию. Я ничего не выгадал! Новый шеф жандармов нас не жалует, проводит массовые сокращения. Это настоящая катастрофа. Ах, если б снова пошла революционная волна или появилась бы какая-то серьезная террористическая организация! Увы. Стало скучно и безветренно. Полный штиль. Одних врагов государства мы пересажали, другие сидят по своим Швейцариям. Не поверите – приходится самому выдумывать работу. Ладно бы я еще по эсерам специализировался, или по анархистам. Там все-таки случаются какие-никакие эксцессы. Но меня загнали на большевиков! – почти простонал страдалец. – Это такие тоскливые сизари! Курлык-курлык, голосуем за то – голосуем за сё, выборы в ЦК – перевыборы в ЦК, напишем статейку – обсудим статейку. Когда меня сегодня вызвали к телефону, я как раз читал статью Ленина о праве наций на самоопределение. Чуть не уснул. Фантазеры, онанисты, мать их об печку! Ей-богу, уйду на хорошее место и не оглянусь!
Вдруг ротмистр крякнул. Я увидел в зеркальце, что у него засверкали глаза.
– Послушайте, Василий Иванович, у меня идея! – Его тон переменился с брюзгливого на энтузиастический. – Ничего, что я вас по имени-отчеству?
– Ради бога. Вас самого как звать-величать? – дружелюбно осведомился я. Люблю, когда люди относятся к делу творчески.
– Владимир Леонтьевич. А что если нам не ждать у моря погоды? Мы не знаем, существует ли на Путиловском заводе большевистское подполье и, если существует, связан ли с ним Миловидов. Но я могу в два счета создать там собственный революционный кружок, людишки у меня есть. Кружок вступит в контакт с Миловидовым, мы зацапаем его с поличным – литературка там, а то и взрывчаточка. Тут-то вы его, голубчика, и прижмете. Отдай ребенка – и не отправишься в тюрьму, дохаркивать легкие в каземате.