– Я провокациями не занимаюсь, – насупился я.
Подумал: потому вас, охранщиков, и не любят. Вреда для страны от вас больше, чем пользы.
Помянутый ротмистром новый шеф Жандармского корпуса Джунковский, выступая в Думе, говорил, что самоотверженные работники государственной полиции подобны хирургам, спасающим Россию от гангрены революции. Хорош хирург, орудующий грязным скальпелем…
Однако ротмистр не обиделся и не стушевался.
– Если всё же надумаете – это мне пара пустяков. Пока же знайте: я и мои люди в полном вашем распоряжении. Любой приказ – только свистните.
А вот это мне понравилось. Филеры Охранки могли очень пригодиться, они превосходные профессионалы.
Мы уже выехали на Сергиевскую, где Хвощова не так давно выстроила себе дивный палаццо, о котором много писали в газетах. Как я читал, владелица велела архитектору спроектировать здание так, чтобы в будущем оно могло использоваться в качестве картинной галереи. Слава московского Третьякова кружила головы нашим меценатам искусства, довольно многочисленным. При всем моем равнодушии к живописи, особенно современной, эта мода мне была по сердцу. Когда миллионщик тратит свои капиталы на прихоть, имеющую художественную ценность, а впоследствии намеревается передать собрание в дар городу, это похвально. Я, правда, сомневаюсь, что полотна вроде путешествовавших с нами «Вакханок» могут сравниться по своей ценности с шедеврами Венецианова или Брюллова, но я могу и ошибаться. А еще у произведений искусства есть вот какая особенность: чем больше за них заплачено денег и чем престижнее коллекция, в которую они попали, тем почтительней относятся к этим работам потомки.
Вот я проездом в Монако, дожидаясь пересадки, посетил Лувр. Подивился: что такого уж великого в «Джоконде»? Чем она лучше висящего в соседнем зале мужского портрета Франческо Франсиабиджио, который мне чрезвычайно понравился, хотя про этого художника я никогда раньше не слыхивал (специально записал имя в книжечку)? А только тем, что леонардово полотно попало в коллекцию французских королей.
Внутри хвощовского дворца картины висели гуще, чем в Лувре, и били по глазам такими кричащими красками, что больно смотреть.
Яркие, бесформенные пятна, нелепые композиции, гротескно искаженные человеческие фигуры так и наваливались на вошедшего прямо начиная с парадной лестницы.
На стенах буквально не было пустого места.
Важный что твой милорд дворецкий в черном фраке провел нас в приемную залу, всю отведенную под огромные холсты Монсарта, и пошел докладывать.
– Этак малевать, пожалуй, и я смогу, а то и получше, – заметил Кнопф, разглядывая оранжевую ню, развалившуюся на ядовито-зеленой траве. – Гимназистом я отлично рисовал голых баб, товарищи очень хвалили.
Я решил, что к Хвощовой его с собой не возьму, а то немедленно начнет тянуть одеяло на себя. Пусть остается исполнителем.
– Посидите здесь, – велел я, когда дворецкий за мной вернулся.
Мы проследовали через анфиладу больших и средних залов (маленьких помещений здесь не было), и у меня возникло ощущение, что передо мной трясут калейдоскоп – разноцветные квадратики все время складываются в узоры. Каждое помещение отводилось какому-то художнику, и нормальных живописцев среди них не было. Один из залов вообще был отведен под мазню, состоявшую из сплошных кубиков, треугольников и трапеций. Я представил себе, что живу среди этакого сумасшествия, напирающего со всех сторон – и содрогнулся.
Неудивительно, что дочка Хвощовой выросла нервным, необычным ребенком. А какой еще могла получиться бедняжка, с младенчества окруженная черт знает чем? Что если и в детской тоже вывешены кривые морды Ван Гога или омерзительные шлюхи Тулуз-Лотрека (это я прочел надписи на табличках)?
Вот ведь странно. Вызывавшие у меня такое отвращение картины сейчас всплывают в памяти одна за другой, отчетливо и ярко. Кубики и треугольники тоскливого серо-коричневого колера обрушиваются на меня, будто руины рассыпавшегося мира. Он и в самом деле рассы´пался, от него остались лишь серые и коричневые обломки.
Все-таки колдовская штука искусство – даже неприятное.
Хвощова находилась в своем кабинете – кажется, единственной комнате, где не было картин, а только стояли полки с деловыми папками. Отсюда Алевтина Романовна, должно быть, и управляла своим королевством.