– Ладно, колы ты такой осторожный, – хохотнул Мока. – Нэ хочешь вылэзать – нэ вылэзай. На кой ты мне сдался. Только гляды: хоть раз соврешь, тебе хана.
– Богом клянусь!
– Бога нэту. Вопрос пэрвый. Вы откуда? Из лэтучего филерского отряда? Чье подраздэлэние?
– Нет, мы с его благородием ротмистром Кнопфом…
– Знаю такого. Молодэц. Правду говоришь.
Сколько прошло? Минута, две? Я бы достал часы, но побоялся – у них в темноте стрелки светятся. Вдруг этот черт увидит?
– Вопрос второй. Кто вам стукнул про склад? Вы сами пронюхали или имэете у нас агэнта? И смотри у меня, лэгавый…
Он не договорил. У двери полыхнула вспышка, грянул выстрел. Послышался звук падающего тела.
Оттуда, где в темноте находился Мока, тоже метнулись огненные сполохи: один, другой, третий.
Гулкая тишина.
– Шуруп, ты гдэ там?
Молчание.
Не понимая, что происходит, я осторожно высунулся из-за ящиков.
Было слышно, как переступает с ноги на ногу и шумно дышит Мока. Вдруг совсем не там, куда я смотрел, а позади кавказца опять сверкнула молния, грянул гром.
Мычание. Грохот.
Я застыл.
Кто стрелял? В кого попали?
Щелчок. Луч света.
Кто-то включил электрический фонарик.
В освещенном круге, раскинув руки, на полу лежал крупный мужчина, блестели черные волосы.
– Гусев, вы целы?
Мари Ларр!
Я выскочил из своего укрытия.
– Вы что… застрелили их обоих?!
– Ну конечно, – ответил негромкий голос. – А для чего, по-вашему, я просила вас отвлечь на себя внимание? Мне нужно было незаметно подобраться с той стороны. Скорее, помогите мне! – Она быстро приближалась, светя поверх ящиков. – Бетти ранена, нельзя терять ни секунды. Я и так слишком долго с ними провозилась, прошло целых три минуты. Девочка истекает кровью.
Бетти лежала на спине, неестественно вывернув ноги.
– Светите! – приказала Мари, залезая наверх. – Не на меня, на нее!
Пуля попала ассистентке в середину груди. Должно быть, когда кавказец открыл огонь, девушка сидела, скрестив ноги по-турецки, и от удара опрокинулась навзничь. Глаза ее были закрыты, лицо показалось мне неживым.
– Убита?
– Жива, но очень плоха…
Голос Мари дрогнул. Оказывается, она все-таки умела испытывать обычные человеческие чувства.
Но у меня было собственное горе. Я кинулся к Видоку.
Надежды у меня не было. Я знал, что пес мертв. Иначе он не расцепил бы хватки, до последнего вдоха.
Да. Мой бедный друг лежал бездыханный.
Я сел прямо на землю, прижался к мохнатому телу и заплакал. Теперь я действительно остался на свете совсем один, но я плакал не о себе, а о Видоке. О его простой, честной и ясной жизни, которая трагически оборвалась.
Сильная рука бесцеремонно тряхнула мое плечо.
– Держите.
В ладонь лег маленький пистолет.
– Нет времени искать в темноте, куда отлетел револьвер мистера Шурупа, – сказала Мари. – Это мой «браунинг». Тут двойной предохранитель.
– Я знаю все виды огнестрельного оружия, и «браунинг FNS» тоже. Редкая модель, – ответил я, утирая слезы.
– Я пользуюсь только такими.
– Зачем вы мне его даете?
– На случай, если у них тут есть кто-то еще. Хотя вряд ли. Пока я подгоню машину, оторвите крышку от большого ящика. Уложим на нее Бетти, чтобы не перекосить тело. Боюсь, пуля застряла в позвоночнике. Нужно как можно скорее доставить девочку в госпиталь.
– А Миловидов? Он же уйдет!
– Нам-то что? Вы ведь слышали, к похищению он непричастен.
Она повернулась и – черная, легкая, быстрая – унеслась прочь. Через мгновение я ее уже не видел.
Не очень-то весело, столько лет просуществовав на свете, знать, что больше всего в жизни тебя любила собака.
Мой самый лучший сон, очень редкий, будто я просыпаюсь оттого, что Видок лижет мне лицо горячим языком. Так он делал вовсе не из нежности, а чтобы я не проспал службу. Мне снится, что я ругаю пса крепкими словами, отталкиваю мохнатую пахучую морду, а Видок скалит зубы. «Да, я сукин сын, а чей же еще?», – говорит он по-человечьи – и я просыпаюсь уже наяву, один в своей постели. Лицо у меня действительно мокрое, но рядом никого нет. И больше не будет.
Если иной свет существует и там не окажется Видока, не надо мне никакого рая. Что это за рай, в котором нет того, кого ты любил.
Впрочем, по моему пожитнóму списку (такой у каждого из нас тоже имеется, помимо послужного), рая мне не видать. Понеже ни студён, ни же горяч, но тепл был. Изблюет меня рай из уст своих.
Винить себя, тем более жалеть – муторно и скучно. Лучше вспоминать то, что вспоминается.