Чекисты что-то такое наконец решили.
Нас гонят обратно во двор, но в корпус не заводят, а выстраивают гуськом, в затылок. Почему-то перед входом, ведущим в подвал.
– Запускай по одному! – доносится из двери.
Конвоир ведет вниз первого, толкая его в спину прикладом. Через минуту второго. Потом третьего. Я стою четвертым.
Вот и моя очередь. Не желая получить удар, я быстро двигаюсь вперед. Что там у них, в подвале? Почему заводят поодиночке?
На сырой, склизкой лестнице темно. Кто-то открывает передо мной скрипучую тяжелую дверь. За ней нечто вроде тамбура с еще одной дверью. Она тоже скрипит.
Я шагаю через порог, слепну от яркого света и тут же слышу грохот, метнувшийся от тесных стен и поглощенный ими.
Луч освещает выщербленную штукатурку, всю в рытвинах. Черные тени уволакивают по полу что-то тяжелое, сзади тянется мокрый след. На полу блестят темные лужи.
Только теперь я догадываюсь, что́ это за подвал.
– Будешь упираться – штыком пырну, – предупреждают сзади. – Топай давай!
Я не буду упираться. И медлить не буду.
Мне было бы горько и страшно покидать тот, другой мир, в котором остались город Санкт-Петербург, страна Россия и Мари. Прежде всего – Мари.
А здесь, в этом мире-подвале, мне делать нечего. Только дойти до выщербленной стены.
Я прикидываю, что мне предстоит сделать шагов пятнадцать.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть…
Думаю я не о жизни и не о смерти.
Все же почему Мари меня тогда обняла? Что такое она во мне уловила? Что во мне есть? Что во мне было?