— Вот вы и должны знать, как это делается.
— Да я… Да вы… Да чтобы я!.. — затрясся от негодования смотритель. И вдруг маленькая его фигурка выпрямилась с достоинством:
— Стар я для таких дел, милый ты мой. Старый я и седой, и дети у меня и внуки, и сам я скоро в мать-сыру землю. Да и смолоду я совести не терял и надругательства над памятью не сотворял!
— Ну, может быть, может быть, — безразлично согласился Григорьев.
Старик взглянул на него и усовестился своих громких оправданий: у человека вон что, а он к нему с чем?
— Простите меня, старого, бога ради, — обратился он к ним обоим, — надругательство это вам и горе. Приходите завтра, исправлю я тут все. А ты, сынок, коли есть возможность, новую плиту с надписью закажи или уж что ты там хочешь, а мы из своих фондов оплатим, потому как что же это? Идите, идите, не надо вам пока тут, идите по городу, по солнышку погуляйте, а завтра в любое время пожалуйте…
Григорьев не очень слушал старика, он вообще, обнаружив могилу отца перезаселенной, мало откликался на то, что около него делали и говорили, а в который уже раз подходил к низкому надгробию и перечитывал краткое извещение о том, в каком году родился и в каком скончался Валенюк Сидор Сидорович. Он пытался проникнуть в то, что было перечеркнуто короткой горизонтальной линией между датами, пытался представить жалкую жизнь человека, пожелавшего поселить своего родственника, вероятно — отца, в занятую могилу, потому что наверняка все это не ошибка, а делалось сознательно и расчетливо, ради удобного, близкого и красивого места на кладбище, пытался понять ту мелочную душу вора и сутяжника, ни разу в жизни не озаренную чистой мыслью, и ему неодолимо захотелось увидеть это лицо.
— Ну да, можно через адресный стол, — сказал Григорьев самому себе, когда они вышли с кладбища. — Я хочу его видеть.
Фамилия Валенюк оказалась на весь город единственной. Валенюк Николай Сидорович, одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего года рождения, тезка и одногодок Григорьева.
По выписанному адресу находился громадный серый, изогнутый гармошкой девятиэтажный дом с десятком подъездов, с бельевыми веревками на балконах, с вытоптанными газонами, с размалеванными под мухомор дощатыми грибками с гроздьями детей. Открыл незваным гостям среднего роста человек, средней упитанности, с розовым девичьим лицом, одетый в серый костюм, который сидел на нем как-то не так, без всякого желания и не навсегда.
Некоторое время были только взгляды через порог. Средний розовый человек мог и захлопнуть дверь, увидев совсем незнакомых и без всякой начальной улыбки, и стал даже как бы незаметно совершать это действие, чтобы захлопнуть, но усомнился в своем предчувствии и убоялся потерять какую-нибудь выгоду, почему и передумал закрывать, и молча посторонился, так и не спросив, кого надо и что — интеллигентные, не страшно, справиться с ними что плюнуть, скажи по-народному, они и пригнутся.
Они вошли в обычную квартиру, с плетеной дорожкой по узкому коридору. Было чисто, нужно было снять обувь, и Григорьев, как недавно и хозяин, сделал нерешительное движение, чтобы снять, но тоже передумал.
Молчание все длилось, у розового человека в сером костюме настороженно блестели глаза, но он первым не желал говорить и мелким жестом пригласил в комнату.
В комнате громоздилась обычная стандартная мебель, расставленная как-то особенно ужасно. Вещи хоть и стояли в тесноте, но как бы сторонились друг друга. Было все и ничего не было — это ощущение все больше укреплялось в Григорьеве, и когда он снова посмотрел на хозяина, то и хозяин показался таким же: вот он есть, но в то же время его как бы совсем и нет, настолько он был без определения, без особенностей, с бездумьем на розовом, не исписанном переживаниями лице.
Хозяин, видно, решил молчать до конца: пришли же зачем-то, значит — скажут, а не скажут, так и не надо, так уйдут.
— Вашего отца зовут Сидор Сидорович? — спросил Григорьев.
Розовый человек осторожно кивнул, но не поправил, что, мол, не зовут, а звали.
— Он жив? — спросил Григорьев.
— Нет, — безликим голосом ответил хозяин.
— А когда он умер?
— Давно.
— В каком году?
— В восемьдесят втором, кажется. А в чем, собственно…
— И зачем вы это сделали… — как бы впервые изумился, глядя в лицо по-прежнему никакого человека, Григорьев.
— Что? — замигал человек, но уже догадался, было ясно, что догадался.
— Я попрошу вас с этого места уйти, — вежливо проговорил Григорьев.
— Как же это я могу уйти? — возразил человек. Не удивление, не возмущение. Начало сделки.