И реакцию мамы на выговор повзрослевшей старшей по поводу все более усугубляющегося пьянства отца: — Поживи с мое, чтоб учить. ***
Она стояла у окна. Годы изменили окно и тюль. Внесли коррективы во внешность матери. Она повернулась спиной к двум женщинам, сидящим на диване, и молчала. Готовые к привычному монологу, женщины молчали тоже.
— Почему ты нам не сказала, мама? Почему ты с нами не посоветовалась? - младшая всегда начинала первой. Не боялась. Никогда. Лет с шести. Да ее и не воспитывали такими методами как старшую. Ира считала, что у мелкой была защита в ее лице. Мать считала, что младшая самостоятельней, серьезней и ответственней. Ошибались обе. Сильно. Глобально.
— Мама, почему? Она передернула плечами и начала: — Мы так решили (четко слышалось: "Я так решила"), это будет лучше. А много ли вы в последнее время советуетесь со мной? Что я знаю о вас, дочери? Какие вы на самом деле? Насколько вам интересна жизнь родителей? Решено: мы разъедемся. Иван едет к матери, ухаживать за ней и домом. Вы же знаете, она осталась совсем одна. Я остаюсь здесь. Ты съедешься со мной, улучшим твое жилье. А тебе в другом городе вообще о чем беспокоиться? - бровь поднята, поворот головы царственный. Она всегда была права. *** Старшая готова была уже сказать: "Я бы взяла папу к себе, пусть в тесную двушку, но... Папу". Но промолчала, как всегда. Маме видней. Все равно внуки всегда у нее, а так вроде и удобнее, что она одна тащит всё? Рядом будет мама, это же не плохо, мама все продумала. Только что-то болезненно тикало в висках, предупреждало, настораживало. Но она всегда была права.
Младшая вышла на балкон и закурила. Оперевшись грудью о перила, держа сигарету по-отцовски, приобнимая пальцами подбородок.
Отец приходил прощаться. К каждой дочери. Отдельно. С подарками, неловко сунув их в руки внуков, неловко обняв любимых горячо и страстно. Дочерей. Внуков. Трех парней. В кого вкладывал всю душу и сердце. Болел за кого так, как, может, и за дочерей не болел.
Больше молчал, как всегда, приглаживая поредевшую шевелюру и часто смаргивая потускневшими глазами под совсем седыми густыми бровями.
Старшая бросилась на шею и много говорила, уверяла, что будет на связи. Младшая... — Ты писать не будешь,- не вопрос, утверждение. — Нет, пап. Не буду. Мужчина вздохнул еще раз, у самых дверей, погладил светлую головенку внука, обнял и поцеловал дочь. Не она его. Она будто замерла и одеревенела. И в голове у Ивана пронеслось: "А она ведь тоже. Права. Как та. Права." ***
Глава 3.
*** Наверное, она не могла бы рассказать, сколько раз менялась листва на деревьях за окном. Сколько раз лил дождь или мела метель, занося следы и превращая в тени дома и деревья.
Сколько раз пальцы тянулись, проводили линии по стеклу, то запотевшему, то слегка пыльному, а то нагретому от солнечных лучей. Только в последнее время никого не было за спиной. Никто не вздыхал и не перешептывался. Никто не слышал ее слов. А она и не говорила уже ни с кем. Молча, стояла у окна.
Смотрела. Думала. Вспоминала. Она стояла у окна.
И перед глазами проплывали не облака в небе и не машины по дорогам, а детство, юность, лица родных, уже покинувших ее. Вспоминались рассказы сестры Нюры. И рассказы папы-фронтовика. Слова мамочки, что неоднократно повторяла и цитировала она своим дочерям. Как истину в первой инстанции. И она была права. А разве нет?
Голос Ивана, его васильковый взгляд, его руки. Вспоминала. Тосковала. Разговаривала с ним. Одним. Спорила, советовалась, жаловалась. Только с ним. Где он, как он, что с ним? Не писала, не звонила, ему заказала не сметь этого делать. Но тосковала. И оправдывала себя. Она права. Потому что, потому что права. Все ж согласились и приняли, значит, права. Но что-то давило, томило, тревожило, тяжестью лежало на сердце.
Когда-то она смеялась легко и беззаботно. Танцевала и порхала, пела звонко и радостно. Любила. Всю душу отдавала и мужу, и дочерям, и внукам. Всего себя лишила, всем пожертвовала ради них. Ничего себе не позволила. Даже … даже счастья? Даже его. А ведь оно и было. Всегда рядом, здесь, только руку протяни. Было.
Наказала себя сама. И другим в наказание себя вот такую отдала. Безупречную, сильную, серьезную, правильную. Хозяйственную, скромную, бережливую. Холодную, требовательную, неласковую.
Вот так. Вот так. Наказала. Получалось, что наказала-то не себя, а любимых и родных. Никому она этого не скажет. Никто не узнает о тоске и печали. Улыбалась внукам, забегавшим в гости. Улыбалась подругам, состарившимся, прожившим жизни трудные и суетные. Как и она. Да только смотрели они на нее как на удачницу, как на достойную уважения и восхищения женщину. По имени-отчеству называли даже ровесницы.