И шла она, выпрямив спину, высоко подняв голову по городу. Несла себя. Куда несла? Кто ждал ее дома? Подходила к окну, замирала. И всем существом своим ждала Ивана, Иришку, Младшую, внуков. Кого-нибудь. Нюрочку, давно ушедшую.
И билась внутри ее маленькая девочка, оставленная в одиночестве на столе в пустой комнате, прячущаяся девочка в полутемном коридоре, молчаливая девушка, что стояла в одиночестве в зале суда, прикрывая руками большой живот, одна, когда зачитывали решение о расторжении ее никогда не существовавшего брака. *** Звонок застал врасплох. Как гром среди ясного неба. Воздух со свистом покинул легкие, сжалось сердце и замерло. Все замерло. Старшая, прижимая трубку телефона к груди, затихшие на пороге своей комнаты внуки. Звонок. Ивана больше нет.
Она вопреки всему ждала его, надеялась, что будет встреча, что не навсегда расстались они. Ни шагу не сделала. Но ждала, надеялась. Не могла представить, что выйдет по-иному. —Ваня, ой, Ванечка, Ваня, ой, больно! Ваня… - Кричала, стонала, как тогда, давно в роддоме, зная, что под окнами стоит Иван, волнуется за нее. - Ваааняя… ой…
Первую дочь рожала в слезах. Иван сжимал в руках букетик цветочков, уже повядших, одеколоном командира обрызганный. И курил, курил, умирал за нее, со слезами вслушиваясь в голос.
Младшую рожала молча. Только кулачком стучала в стену, когда особо накатывала боль, темнело в глазах. Вот и получились дочери такие разные. У одной все наружу, все напоказ, а другая молчаливая, только кулачком в стену, когда плохо ей, когда никто не видит.
— Ваня, Ванечкааа. Ой, Ваня, - в голос, зажмурившись, привалившись на диван, обхватив себя руками. До синяков. — Ванечкааа… Она ждала встречи. Неведомо как и когда, но встречи. В этой жизни.
Не договорили они, не дожили, не допереживали. Не захлопнута дверь была еще. Не повернут ключ в замке. Не уходил никто сам от нее. Она уходила. Но не в этот раз. И дочери впервые за всю жизнь видели ее такую. Слабую, беззащитную, чувствующую. И молчали. — Ванечкааа… *** Пил. Первые месяца два пил, без остановки, до бессознательного состояния. Не объясняя никому, что произошло. Как сошел с поезда, как приоткрыл калитку дома материнского, как сел за стол. Пил. Чтоб забыть. Чтоб боль ушла.
Не забыл. Не ушла. Все с ним оставалось. В нем. Вина оставалась, за все, даже за то, что и не делал. А уж за то, что натворил, тем более. И смотрели на него дочери и внуки с фотографии, что на тумбочке прикроватной стояла. И стыдился он их. И разговаривал с ними. И хвастался собутыльникам ими. Вон какие! Вон какие…
— Вот, Галк, вот так я теперь, вот так… – Разговаривал с ней. – Вот так у меня дела. Не умею я без тебя, без вас. Совсем не умею. Столько раз начинал писать письмо и откладывал. Писал, зачеркивал, переписывал, сворачивал уже и откладывал. Не посылал. Сказала же, что не надо. Она же права.
Во всем он виноват. А хоть не во всем, но в главном. В чем? Она знала, ей видней. Не с ангелом жила. Виноват. Хорошо. Девчонки с ней. Внуки. Он один. Заливал тоску водкой, ускорял уход. Торопился. Не хотел один быть. Не мог. *** — Ну, придумал, как дочь назовем? - Она выглядывала из окна, держа сверточек с дочерью в руках. — Да! Давай Галиной назовем, хорошее имя. — Да? Еще одна? Я ж у тебя Галина, - она и не знала плакать или смеяться. Он удивился, оторопел. Как так? Галк, какая Галина? Да, Галина. Точно! Еще одна. Хотел-то сына, вместо того, первого, которого и не растил, видел два раза в жизни. Так хотел сына, что и имя для дочери не придумывалось, первое, что на ум пришло, выкрикнул. Надо же, Галина. Первое.
И последнее. — Галк, вот так… вот так, Галк. Всё, Галк. Всё… - Шептал, а его сестра сидела рядом и слушала, и слезы вытирала, ничем уже не в силах помочь. Слушала полубред его с одним именем. — Галк, к тебе хочу. Галк… Ушел. Тихо. Сестра рассказала, что с улыбкой. Успокоенный, мирный. Как выдохнул и расправился. Поставил точку. *** По подтаявшему снегу, спотыкаясь, шли две женщины. Спускались с горочки вдоль зданий больничного городка. Шли и, не стесняясь, в голос плакали.
Ненадолго пережила мама отца. Ушла, как будто торопилась поскорее встретиться с ним. Тихо ушла, осознанно. Она была права и в этом.
Ванечка и Галочка жили не правильно. Жили первый раз, ошибались Ванечка и Галочка. Но так, как они, никто не произносил их имен. Никто не вкладывал столько любви и преданности, столько значения в эти слова.
Это история не для поучения и не для примера. Это простая история. О людях. О чувствах. О памяти. О прощении. И каждый в ней прав и не прав. Любить уметь надо. Когда-то сказала она ему. Сказала сама себе. И она была права. ***