Я мигом прихожу в себя. Даже плакать перестаю. Непонимающе смотрю на доктора и хлопаю глазами, а на щеках высыхают слезы.
- То есть…как? Я ничего не просила. Да и вы знаете мою финансовую ситуацию: палата на двоих – максимум, что я могу себе позволить. Индивидуальная нам не по карману.
Доктор бросает непонятный для меня взгляд на своих коллег, и каждый из них вдруг находит себе дело и спешит удалиться из ординаторской. Мы с врачом остаемся один на один.
- Понимаете, в чем дело, Кира…
Начало разговора мне уже категорически не нравится. Мое сердце чувствует подвох. И оно не подводит меня.
- Дело в том, - продолжает врач извиняющимся тоном, отведя взгляд. – Что вашу маму перевели не в индивидуальную, а в общую палату.
В ординаторской повисает гробовая тишина, лишь слышно, как секундная стрелка отсчитывает время. Тик-так, тик-так. Это так ускользают минуты, столь необходимые моей маме для выздоровления.
- Почему? – все же задаю я вопрос, что так и крутится на языке. Хотя это бессмысленно: я прекрасно знаю ответ и знаю того, кто послужил причиной столь неприятных перемен. – Я же оплатила лечение и палату до конца месяца!
- Не волнуйтесь, все деньги вам вернут. Для этого всего лишь…, - но я не дослушиваю и прерываю врача.
- Да засуньте вы эти деньги в вашу продажную задницу! – ору во всю силу легких, вскакивая с места. Умом я понимаю, что врач не виноват, что на него надавили, но… Сейчас мне выть хочется от несправедливости этого мира. От того, что взрослый человек вплел мою больную маму в нашу «разборку». Сейчас у нас нет времени, чтобы искать другую клинику и врача, который будет вести ее лечение. А, значит, выход только один…Мое сердце категорически против! Но что я могу сделать?..
- В какой она палате?
- В пятьсот пятой.
Ни слова больше не говоря, разворачиваюсь и иду на выход. Но у самой двери я останавливаюсь и все же задаю вопрос с последней надеждой:
- В этой больнице ее совсем не будут лечить?
По затягивающейся паузе понимаю, что подтверждаются худшие опасения.
- Кира, мне очень жаль…Но поймите, на руководство тоже надавили сверху…Я всего лишь пешка…
Выхожу из ординаторской, с силой захлопнув дверь. Я понимаю. Еще как понимаю. Потому что я точно такая же пешка, которой пожертвовали в угоду ферзю.
Аккуратно открываю дверь в палату и, еще не зайдя, уже хочу развернуться и бежать отсюда. Потому что тут пахнет безысходностью. Смертью. И кажется, что эта старуха с косой стоит сзади и дышит в затылок.
Мама сидит ко мне спиной, слегка сгорбившись. Ее узкие плечи опущены, а вся поза говорит о том, что она все понимает, что бы ей там не наговорили. Она приняла всю ситуацию и сейчас просто ждет своего конца.
Слезы душат меня, но я силой воли загоняю их обратно. И все равно мне удается лишь негромко и жалобно позвать ее:
- Мам…
Она тут же оборачивается, и растягивает потрескавшиеся губы в улыбке. Да, болезнь не пощадила ее: она постарела лет на десять, в ее некогда шикарных волосах проблескивает седина, а лицо испещрено морщинами. И пусть! Все равно она для меня самый близкий и родной человек. А болезнь мы обязательно победим. Мама будет жить! Даже ценой моего собственного счастья.
- Кирочка, солнышко, - она тянет ко мне руки, и я немедля бросаюсь к ней в объятия.
- Как ты, мам?
- Все хорошо, котенок. Только домой очень хочется…
По ее жалобному взгляду понимаю, что это из-за того, что она оказалась в этой палате. И немудрено: она рассчитана на четверых, все оставшиеся три койки заняты, и пациенты очень тяжелые. Кто-то стонет от боли, кто-то наполовину перевязан…и пахнет тут соответствующе.
- Нельзя, мам. Ты же понимаешь, у нас лечение. Насчет палаты не переживай. Это досадное недоразумение. Я уже всем всыпала по первое число, сегодня вечером, ну, или край завтра тебя уже переведут обратно. Ты должна выздороветь! И жить!
- Ох, солнышко…Моя девочка, - мама со слезами на глазах нежно гладит меня по волосам и шепчет: - Ты так дорого за это заплатишь…