Я вспоминаю тот оранжевый брелок-мышонок. Как спросил: «Откуда?» — и услышал в ответ: «Подруга». Прекрасно понимаю, что в этом городе у неё нет «Кати» и «подруги, которая дарит говорящих мышей». Я тогда проглотил, потому что не хотел звучать как контролёр. Ненавижу эту роль. Но память — штука живучая: иногда в голове по ночам пищит тот же механический голос: я люблю тебя, и я злюсь не на неё — на себя. За то, что не спросил нормально. За то, что однажды отшутился фразой «забирай», а потом сделал вид, что это неважно.
Рус сейчас с Леной. И это правильно. Когда мы вместе гуляем всей компанией, я смотрю на них и вижу: ему спокойно. Он говорит меньше, чем раньше, и улыбается по-другому — как человек, который не соревнуется. В эти моменты я вздыхаю с облегчением: между нами не поле боя. Но вместе с этим — ловлю у Лили такие микродвижения, от которых в висках пульсирует. Она отходит на шаг, отвечает «я с людьми, потом», возвращается с идеальной улыбкой. Я знаю её живой, быстрой, иногда резкой. А тут — как будто отполированная версия для всеобщего просмотра. И мне от этого не по себе.
В дождь мы сидим в машине, пар на стекле, я наливаю чай из термоса, который всегда в багажнике. Она смеётся, говорит, что я запасливый. Я говорю: «Я не люблю, когда дорогих мне людей шатает». Это максимум признания, который я умею выговорить без фальши. Она кивает — и в этот момент у неё снова вибрирует.
Я делаю вид, что не слышал. Она — что не заметила.
И вот именно здесь у меня внутри появляется раздражение. Небольшое, как заноза. Но я его чувствую.
Я знаю, как легко это превратить в допрос. «Кто?», «почему молчишь?», «что мы вообще делаем?» — все эти вопросы готовы стоять у меня за зубами, как солдаты. Но я помню, как смотрел на себя со стороны зимой: тот, кто однажды сказал другу «забирай», тот, кто не успел отстоять «нас» словами, надеялся, что жесты всё решат. Жесты — не всё решают.
И всё же я не хочу быть человеком, рядом с которым тебя постоянно проверяют. Я знаю, как выглядит контроль — видел это у взрослых, слышал в чужих кухнях. Мне такое не надо. Хочу говорить так, чтобы ни у кого из нас не оставалось ощущения, что мы кого-то ловим «на горячем».
Поэтому я тренируюсь в простых фразах. «Мне с тобой хорошо». «Мне важно знать, если что-то меняется». «Если я делаю что-то не так — скажи». Говорю это на ходу, между мороженым и дождём, между «утка в облаках» и музыкой из окна. И внимательно слушаю, что отвечает тело, а не рот. Тело отвечает: иногда оно сжимается на звук сообщения.
Я видел, как она переписывается с тем соседом. Лиля сказала об этом спокойно, не пряча телефон: «Сосед написал». Я кивнул — не потому что мне всё равно, а потому что так, кажется, и надо уметь: слышать и не складывать пазл из домыслов. Если это он — окей. Если это кто-то другой — я всё равно хочу услышать это от неё, а не от виброзвонка.
И всё же раздражение растёт не из-за имени в мессенджере. А из-за того, что мы оба сейчас живём так, как будто мелкие тайны — это норма. Экран вниз, шаг в сторону, «потом», «ничего важного». Окей, сегодня я терплю. Завтра — тоже. Но я уже знаю, что скоро либо скажу «давай перевернём телефоны и поговорим как есть», либо перестану называть то, что между нами, правильным.
Рус ушёл в сторону когда-то из-за меня. И я это ценю.
Теперь моя очередь не прятаться за молчание. Я не про «выбирай меня». Я про «давай, наконец, назовём то, что есть, своими словами».
Если мы — мы, мне не страшно услышать про чужое «как дела, красавица». Если мы — не мы, я тоже хочу знать это вовремя, а не по тому, как часто кто-то накрывает экран ладонью.
Я приеду завтра, как обычно. Принесу воду, пройдёмся «в никуда», возьмём лимонад. И где-то между облачным китом и уличным саксофоном я спокойно скажу:
— Лиль, мне с тобой хорошо. Но я вижу, что ты что-то прячешь. Я тоже прятал. Давай без этого?
И посмотрю в глаза — до ответа.