Что это, блядь, такое было? Откуда это удушающее чувство разочарования? Желание продолжить начатое? Это не похоть. Она мне хорошо знакома. Сейчас происходит что-то совсем другое, не знакомое, не разгадываемое. Почему Царёва плакала во время поцелуя? Увидеть не дала, но не ощутить было невозможно. Это тоже была игра?
— Бля-я-ядь… — шиплю, бездумно и не пытаясь прятаться, шагая к дыре в заборе. — Чё за херотень?
Что со мной? С ней? С нами?
Насилуя себя вопросами, курю одну за одной, преодолевая пятьдесят метров. После случившегося мне настолько на всё похую, что готов забить на грозящую мне смертную казнь и не возвращаться в часть. Я бы так и сделал, но останавливает готовность отправиться прямо домой к Фурии и потребовать ответов.
Сдвинув в сторону прутья, пролезаю в дыру и оглядываюсь. С видимым облегчением выдыхаю, радуясь, что меня не запалили. Возвращаю забор в первоначальный вид и марширую прямо в казарму. Точнее собираюсь маршировать, но голос ротного замораживает тело на полушаге.
— Столько лет служу, а эту лазейку никто так и не заделал. Что же ты творишь, парень?
Глава 12
Куда ещё хуже?
— Предупреждал же, чтобы не ходил за ней. — будто с сожалением выдыхает Гафрионов, вышагивая вдоль стены своего кабинета. — Ни одна юбка не стоит того, чтобы загреметь в дисбат.
Я упорно молчу. Не вижу никакого смысла оправдываться и объяснять причину побега. Она, блядь, дочь нашего генерала. Если до него дойдут слухи о том, что между жалким сроканом и его чадом есть какие-то отношения, то дисбат покажется мне райским островом.
Стискиваю кулаки до хруста. Зубы скрипят. Желваки ходуном ходят. Старлей перестаёт мельтешить и останавливается напротив, глядя мне в глаза прямым холодным взглядом.
— Думаю, тебе известно, кто она такая? — толкает вопросительно.
— Известно. — отрезаю без эмоций.
— А известно, на что способен Царёв, если узнает, что ты трахаешь его дочку?
Зубной скрежет раздаётся настолько громко, что даже взводник морщится и качает башкой. Снимает фуражку и прочёсывает волосы.
— У нас с ней ничего нет, товарищ старший лейтенант. — цежу металлом.
— Когда ничего нет, самовольно к девкам не сбегают.
Ма-а-ать…
— Она подруга детства Макеева. Я Царёву почти не знаю. Просто увидел, как она расстроилась "тёплым" приёмом отца, и хотел успокоить.
В глазах мужчины отражается куда больше, чем в скованных действиях и немногословных фразах. Это глаза человека, видящего других насквозь.
— Дикий… — выдыхает, будто обречённый на вечные муки. — Я восемь лет в армии. Сам был срочником, потом подписал контракт. Уже ни с первой волной призывников работаю. И сам когда-то был на твоём месте и видел, на что готовы пацаны из-за любви.
Какой, на хуй, любви?!
Вслух я этого, конечно же, не произношу. Но легче от этого не становится. За спокойным безразличием происходит нечто ужасающее, вызванное его словами. Ошарашивающее понимание, но пока ещё без принятия. Я не могу влюбиться в эту ядовитую Фурию! Даже не будь она ненормальной стервой, времени даже узнать её мало, не то, что втюриться! Не в Царёву! Чёрт подери, ни за что на свете!
Стремясь создать видимость спокойствия, немного приподнимаю уголок губ и высекаю:
— Можете просто впаять мне наряды, подать рапорт главнокомандующему, отправить в дисбат, но не говорите о том, чего не знаете. Мы с ней даже не друзья. Так, знакомые.
Он, сука, улыбается. С таким обличительным снисхождением, что хочется по лейтенантской роже двинуть сапёрной лопаткой или прикладом "Калаша".
— Дикий, послушай меня сейчас внимательно. Присядь. — тычет пальцем на стул. Я бы предпочёл съебаться на другую планету, но вместо этого сажусь и слежу за голубями на соседней крыше. Гафрионов занимает место за столом, складывает пальцы домиком и опускает на них подбородок. — Я видел много таких парней, как ты. Можешь отрицать передо мной, но не перед собой. Ни один солдат не рискнёт головой из-за "просто знакомой". Не моё дело, какие отношения у тебя и с кем, хоть с дочкой президента, но моя задача наставить тебя на путь и не дать наделать глупостей. За восемь месяцев ты единственный, кто не доставлял проблем. Идеальный солдат, на которого всегда можно было положиться. Я доверял тебе как самому себе. До прошлого увольнения не было ни одного происшествия, которое повлекло бы за собой наказание. Ты один из немногих, кого без проблем отпускал в увольнение на сутки, зная, что ты не доставишь проблем. Нажрался. Ладно. Не рассчитать может любой. Но то, что ты сделал сегодня — верх наглости и безрассудства. На такое идут только по одной причине. Второй раз озвучивать её не стану. Ты и сам знаешь. Но такие отношения обычно ни к чему хорошему не приводят. В восемнадцать-двадцать лет ещё играет юношеский максимализм. Ребята идут на любые риски ради любви, которая того не стоит. Сейчас ты испортишь себе личное дело и вернёшься домой. Думаешь, эта девушка оставит всё и поедет за тобой? Знаешь, сколько таких случаев на моей памяти? — вопрос чисто риторический, ибо старлей сам на него отвечает. — Можно пересчитать на пальцах одной руки. Это как курортный роман. Армейская романтика, редкие встречи, короткие свидания, но когда начинается реальная жизнь, мало кто сохраняет отношения. Тем более Кристина Царёва. Я её с двенадцатилетнего возраста знаю. Она девушка с запросами, которые ты не потянешь, даже если днём будешь учиться, вечером впахивать на стройке, а ночью разгружать вагоны. Да и учится она за границей. Лето не бесконечное и пролетит быстро. Что потом останется? Подумай на этим в наряде, а в субботу можешь идти в увольнение.