– А то, что я с тобой тоже не пойду!
– Почему?! – вместо меня удивилась барменша.
– Не знаю… – шатенка прищурилась, стараясь сфокусироваться и подобрать весомый аргумент, и, тряхнув челкой, нашла: – Из солидарности!
Я посмотрел на барменшу, застывшую с фужером в руке, и понял, что этот невероятный довод не оставляет шанса получить бонус после работы. Конечно же, я этого делать не собирался, но осознание самого факта несколько расстроило.
Конечно, при данных обстоятельствах этот аргумент солидарности выглядел скорее кокетством, и эта блажь была легко устранима, но мне самому стало легче. Пусть так и будет – не должен кем-то когда-то заведенный порядок особому гостю подкладывать дорогую девочку испачкать невинность нашей встречи.
Единственное чего не хотелось так это вот так резко остаться одному у этой стойки, у этого причала одиноких кораблей – кто знает куда в таком случае направит свой пылающий бомбардировщик мой внутренний камикадзе.
– Но сейчас? Сейчас-то вы меня не бросите тут одного?
– Сейчас? – шатенка призадумалась довольно основательно. У барменши, не глядя разливающую выпивку, в ожидании ее ответа от напряжения слегка приоткрылся рот. Наконец, внутренние противоречия были улажены. – Сейчас – нет.
– Ну и славненько! Продолжаем?!
– А то!
Действительно, не хотелось сейчас оставаться одному, а после… После мы разбредемся через холодную метель по своим теплым постелям, не повинуясь кем-то когда-то заведенному dress-code.
Какая-то очищающая взрывная волна получилась от выпитых коктейлей и всем вдруг захотелось чувственности, пусть иллюзорной, пусть лишь на вечер, но проститутка не захотела, чтобы, имея ее думали о другой, я не захотел думать о другой, имея ее; барменша просто ляжет спать одна, потому что ее любовник должен прийти домой и забраться под одеяло к всезнающей жене, но по причине бытового удобства («трешка» в центре, «бэха», шоппинг по выходным, опять же, двое детей – куда?!) принимающей все как есть.
А наша блондинка, притворившись спящей, увернется от своего проигравшегося мужа, а когда он захрапит на ее глазах невольно появятся слезы, потому что мысли будут возвращаться сюда – к этой барной стойке, и смелые фантазии разольются по всему телу, охватывая сладкой паутиной низ живота, и теперь не уснуть, и тогда она пойдет в ванную, где, открыв воду, сможет почти в голос прореветь, поняв, что сказки не врут, а все сказанные ею до сих пор слова получается были ложью, как и те чувства, которые осыпаются в сравнении с теми, что родились у нее этой ночью от одних лишь взглядов, нечаянных прикосновений, ничего незначащих слов, тут же забывающихся, но оставляющих в душе вроде незнакомый, но, вместе с тем, словно вернувшийся из далекого странствия голос, возможно, приснившийся, возможно, придуманный еще в детстве или потерянный в прошлой жизни. Он и теперь постепенно забудется, сотрется в памяти, потому что мы на разных орбитах и есть правила, которые мы не должны нарушать.
Не должны…
Или боимся?!
Боимся изменить сложившийся порядок вещей, изменить свою, казалось бы, отлаженную жизнь.
Боимся нарушить распорядок завтрашнего дня, давно изученного днем вчерашним.
Боимся пересудов, удовлетворяя себя обсуждением сериалов и грязных сплетен о звездах шоу-бизнеса.
Боимся заповедей, законов, кодексов и прочей церковно-юридической чепухи, лицемерно прячась за ними, когда ночь припрет к стенке и слезы сдавят горло.
Но вот в чем парадокс – Бога! Бога, просившего любить друг друга и пошедшего за это на Голгофу, мы не боимся, потому что душа – Его ипостась, а мы ей чуть-что затыкаем рот морально-волевым кляпом. У нас есть выбор – выбор встретить единственного или единственную и стать одним целым, одной плотью, прожить вместе столько сколько суждено, но счастливо, какие бы испытания не выпали на нашу долю, а после, обнявшись, явиться на Страшный Суд, зная, что Главную Заповедь сберегли в своем сердце и пронесли через все страдания. Но понять это здесь и сейчас не хватает решимости. И тогда затухает в памяти голос и стираются лица Предназначенных, и искры превращаются в пепел так и не став огнем…
Блондинка подошла к нам еще раз, типа, за сигаретами. Пока барменша отсчитывала сдачу, она, как бы между прочим, словно это и не она вовсе, чуть смущенно проговорила:
– Знаете, я через некоторое время собираюсь в Москву.
Барменша чертыхнулась, сбившись со счета и заново начала складывать на калькуляторе достоинства двух купюр. Шатенка приосанилась в ожидании моей реакции. Я понял намек.