Она
Она всегда была рядом со мной. Мы познакомились год назад, но мне казалось, что прошло уже не меньше десяти лет с момента, когда я впервые услышал ее голос.
Она очень любила болтать. Когда мы гуляли — говорила обо всем. О том, как громко забивали гвозди в соседней квартире, о том, что видела по телевизору передачу о моде, о том, что газеты нынче скучные, и лучше читать английскую литературу в переводе. И я слушал. Слушал и млел, потому что это было чудесно. Она была такой свободной, как будто даже физические законы не могли удержать ее. Ну или хотя бы ее фантазию. В голове этой девушки — настоящий мир, совершенно не похожий на наш. Там нет правителей и диктаторов, нет богатых и бедных, нет голодных, нет грустных, нет злых и завистливых. Там есть только она, и все самое доброе, что только можно вообразить. И мне ужасно льстило то, что она меня туда впустила.
Она много шутила и много смеялась. Я, не задумываясь, смеялся тоже. Даже если я понятия не имею кто такой Чапаев, и не смотрел фильм о Штирлице. Мне просто было хорошо от того, какая солнечная она была со мной. Ее рыжие волосы — настоящий пожар. И я горел, и сердце мое горело, и было на душе так легко, как примерно никогда раньше.
Она носила яркие, в цветочек платья. Красные, розовые, зеленые, не-желтые-а-цвета-охры, господи, как будто каждый день на ней расцветала клумба. И ей шло. Ей чертовски шло.
Я звал ее на танцы, и вместе мы проводили десятки летних и весенних вечеров. Она то кружилась со мной под ласковый май то, закрыв глаза, качалась и держала за руки во время медляков. И я был пьян. Нет. Опьянен — а это, поверьте, разные вещи! И будто крылья вырастали за спиной и рвали олимпийку каждый раз, когда она была рядом.
Она писала стихи. Что-то о любви, о природе, о смерти, о женщинах. Она мечтала, что когда-нибудь станет известна, и в новых учебниках советской литературы будут печатать ее произведения. Я видел однажды, как она сидела у окна с пером, настоящим пишущим пером,большим и красивым, — ей подарил его отец — и писала, напевая что-то тихо. Я тогда шел мимо ее дома, и долго смотрел в окно третьего этажа, наблюдая за тем, как она создает очередной шедевр.
Я никогда не курил при ней. Мне было стыдно. Бросить так сразу не вышло, но я очень старался. Каждый раз пока ждал ее, чтобы проклятый дым не попал на эти чудесные волосы, на ее цветастые платья, я убегал к соседнему подъезду, и курил так аккуратно, будто мне десять, и дома за запах табака получу нагоняй. Что поделать.
И я ничуть не сожалел о том, что однажды решил заговорить с этой чудесной девушкой. Я дарил ей цветы, я катал ее на своей старенькой машине, в которой после всегда оставался шлейф ее сладких французских духов. Точно знаю — французских. В Союзе таких не достать.
Я молился на нее, боготворил, и, черт возьми, я искренне верил, что она самый настоящий ангел. Не понимал только, чем я заслужил в своей никчемной жизни такую как она.
Когда мы стали жить вместе моя маленькая серенькая квартирка стала меняться с сумасшедшей скоростью. Я вынес весь хлам в тот же день, как она переступила порог. Больше не было ни коллекции бутылок из-под пива, ни рамы от велосипеда, ни кассет с какими-то глупыми фильмами. Зато появились книги. Она принесла с собой все, что стояло у нее дома на полках. Мы вместе читали по вечерам, когда приходили после работы. Ей нравилось, когда я зачитывал что-либо вслух. Мне нравилось, когда она улыбалась.
Я помню, как осенью восемьдесят девятого она собирала в парке листья. Желтые, красные, коричневые — для нее не было разницы. Она плела из них большие и красивые венки, а после отпускала их по реке, чтобы они уплыли куда-нибудь далеко.
Она танцевала под листопадом, пока я, как мраморная статуя, стоял и смотрел, как она кружится и улыбается. Эта улыбка сделала меня совсем другим, хоть я и не сразу это понял.
Старые скульптуры смотрели на меня и посмеивались: “Ну что, попал ты, парень?”. Попал. Попал еще как…
Ее не стало этой же зимой. Без объяснений, без ссор и без слез. Я не нашел дома ни ее, ни хоть каких-то следов, ни прощальной записки. Ничего. В квартире было пусто и тихо, и лампочка на кухне светила уже не так ярко, как раньше.
И я тогда не понимал. Совсем ничего не понимал: ведь ей было так хорошо, почему же… Я что-то сделал не так?
Я метался в раздумьях каждую ночь. Пытался убедить себя в том, что все наладится. Я буду работать как раньше, буду ходить летом на танцы, буду читать Джека Лондона по вечерам. И мне казалось, что все действительно так. Но я чувствовал, и не мог отделаться от этого поганого ощущения того, что от меня только что оторвали кусок, без возможности восстановить.