Крылья, которые она дарила мне одним своим существованием, поднимали меня высоко, под самые облака. Она была для них как батарейка, летала сама, и помогала взлететь мне. Но я не учел один момент, как обычно. Крылья отвалились от спины как только она перестала быть.
Я не хочу знать где ее похоронили. И похоронили ли вообще. Может быть сумасшедшие родственники сделали из ее невероятного тела прах, и засыпали в фарфоровую урну. А может она и не умирала вовсе, а просто собрала свои вещи и уехала куда-то далеко.
Мне хотелось верить, что она просто взяла маленький розовый чемоданчик, села на пароход и уплыла в Уругвай. В солнечную Южную Америку, где синеет море и шумят на ветру пальмы. Она сейчас где-то там, ходит по пляжу в солнечных очках и полосатой шляпе и, может быть, вспоминает меня.
А я… А что я? Я никаких чемоданов не собирал, и никуда не ехал. Я остался работать, поливать цветы в квартире, и перечитывать книги, которые ей достались с таким трудом.
“Больно… Больно — это когда бьют в живот ногой в подворотне. Или когда стреляют в лоб. Или когда в крошки ломают грудную клетку. А это все — баловство. Самое настоящее.” — Думал я вечерами, когда становилось совсем невмочь. И старый дедовский метод работал.
Я встретил новый год. Затем еще один. Союз распался практически у меня на глазах. Я пережил дефицит, я пережил перестройку, я пережил бандитизм и разбой.
Но летом на танцах я всегда был один. Один плясал под какую-то попсу, один сонно покачивался в медляке. Никто из девушек не мог мне заменить ее. Может быть потому, что я как верный пес все ждал и надеялся, что это все — лишь шутка. А девочка моя еще обязательно вернется.
Но время шло, а в почтовом ящике не было от нее ни одного письма. Я дочитал последнюю толстую книгу с полки, и, неожиданно для себя, купил домой еще один цветок. Я многое успел переосмыслить, и не было больше той боли в душе, хоть я все еще ощущал шрамы от вырванных крыльев.
Я ведь тогда, в молодости, ничего не понимал. А теперь понимаю. Даже стыдно становится.
Ведь она — такая веселая и яркая — медленно угасала, как факел. И помочь ей было нельзя. Нужно было уничтожить и создать все снова, чтобы избавиться от того, что мешало ей жить.
Она никогда не жаловалась на проблемы. Теперь я знаю — она не хотела тратить последние силы на то, чтобы сделать вид, будто чьи-то советы и слова ей правда помогли. Я уверен, она понимала, что осталось ей немного, но все равно решила потратить это время на меня. Ей так хотелось, чтобы после того, как догорит последний уголек в ее душе, на этом свете останется такой балбес как я, которого она смогла сделать счастливым.
Я недавно ехал в троллейбусе и рассуждал: как из неприятного гопника в адидасе я превратился в загадочного страдающего человека, который без ума от английской литературы. Еще в юности я не успел осознать этот переход.
И вдруг мне показалось, что я снова чувствую запах ее духов. Французских — я точно знаю. Таких в Союзе не достать. На мгновение в душе промелькнула надежда. Я стал озираться в поисках родной рыжей макушки.
И тут же хлопнул себя по лбу. Идиот! Ну что себе опять навыдумывал? Нет уже давно никакого Союза. А завтра наступит две тысячи двадцать четвертый год.
Конец