– Привет, пап, – я с удовольствием иду в родные объятия.
От папы всегда пахнет одеколоном после бритья и мятной жвачкой. Этот запах стал для меня таким родным. В его объятиях чувствуешь себя в безопасности.
– Все нормально, пап. Просто день выдался трудным, – отвечаю я, прерывая объятия.
Невольно снова перевожу взгляд на маму, которая все еще смотрит на меня с подозрением, словно я натворила что-то ужасное, и сейчас она собирается меня за это отчитывать.
Мама всегда умела за собой следить, но сейчас, когда ей около пятидесяти, это стало не просто привычкой, а, скорее, ежедневной рутиной. Ее волосы стали на один тон темнее, чем раньше, но это освежает ее лицо. И, к моему удивлению, от ее кудряшек, которые передались мне генетически, не осталось и следа. Ее волосы идеально прямые. Сейчас ничто не выдает ее бунтарскую шевелюру из прошлого.
Спорт - еще одна важная составляющая ее жизни, наверное, поэтому у родительницы такая хорошая фигура. Мама ходит в бассейн несколько раз в неделю, занимается йогой и гуляет с папой в парке.
Ее стиль одежды тоже претерпел изменения. Больше нет места ярким цветам и вычурным фасонам. Сейчас на ней красуется классический костюм бордового цвета.
– Привет, мам, – первой здороваюсь я. – Прекрасно выглядишь.
– Не подлизывайся, – довольно резко бросает она, и у меня округляются глаза.
– Господи, мам, – фыркает Тема, подходя ко мне ближе, и кладет руку мне на плечо. – Это просто комплимент.
– И правда, Кать, – добавляет папа.
Мама поджимает губу, но ничего не отвечает. Она подходит к столу и начинает расставлять чашки, не смотря на нас. В воздухе повисает напряжение, которое можно резать ножом.
– Садитесь за стол, – командует мама, хотя она тут не хозяйка. Она все еще избегает моего зрительного контакта. – Чай готов.
Мы с Темой переглядываемся, и в его глазах читается сочувствие.
– Не принимай близко к сердцу, – шепчет он на ухо и слегка подталкивает меня плечом вперед.
Я неуверенно сажусь за стол, стараясь не шуметь. Тема занимает место рядом со мной, а папа напротив, ближе к маме. Ее взгляд, как обычно, скользит по мне, не задерживаясь. В нем нет ни тепла, ни интереса, лишь какая-то отстраненность, словно я - предмет интерьера, а не ее дочь.
Я привыкла, правда.
Привыкла к этому стеклянному взгляду, к ее немногословности, к тому, что любое мое достижение воспринимается как должное, а любая ошибка - как личное оскорбление.
Хотя так было не всегда.
Воспоминания накатывают волной, унося в те времена, когда мамины глаза светились любовью, когда она гордилась каждой моей поделкой и с восторгом слушала мои детские рассказы. Я помню ее смех, звонкий и искренний, и то, как она обнимала меня.
Но потом все изменилось. Я не помню, когда и почему это произошло. Это просто произошло.
Между нами выросла стена, невидимая, но непробиваемая. Я пыталась достучаться до нее, заслужить ее похвалу, но все мои старания разбивались о ее ледяную отстраненность. Я стала бояться ее суждений, ее недовольства, и со временем перестала делиться с ней своими мыслями и чувствами.
– Как вы добрались? – наконец спрашиваю я, осмелившись задать вопрос.
– Нормально. Ты лучше скажи, почему у тебя тут не прибрано со всем? Ладно Темочка работает, а ты-то что? Бездельничаешь, да книжки свои читаешь, – огрызается мать, и по моему телу проходит волна разочарования.
Я опускаю взгляд на свои руки, теребя края рукава своего платья, и чувствую, как к горлу подступает ком. Так всегда бывает, когда мама начинает меня отчитывать. Будто я снова маленькая девочка, которая нашкодила и ждет наказания.
Тема сидит рядом, и его поддержка ощущается физически. Он знает, как я болезненно воспринимаю наше с мамой общение. Он видит за моей внешностью ту маленькую девочку, которая все еще нуждается в материнской любви. Брат знает, как тяжело мне дается каждое взаимодействие с мамой, сколько усилий стоит сохранять лицо и не дать эмоциям вырваться наружу.