На пороге стоит он.
Отец.
Вернее, для меня он был просто чужим мужиком, которого мне совершенно не хотелось называть отцом.
Четырнадцать лет…четырнадцать лет я его не видел. Но стоит мне лишь раз взглянуть в эти серые, холодные глаза, и меня охватывает ярость. В голове тут же вспыхивают все его поступки, все то, что он сотворил с мамой, со мной.
– Что ты тут делаешь?! – рычу я, не скрывая раздражения.
Он не спешит ответить. Только смотрит на меня, и в уголках его губ появляется ехидная усмешка. Мне тут же хочется стереть ее с его лица, размазать по лестничной клетке.
Этот…мужчина почти не изменился. Тот же высокомерный взгляд, те же острые черты лица, злой прищур серых глаз, высокий рост. Разве что волосы стали короче, и, на удивление, ни одного седого волоска.
– Мне еще раз повторить?! – сжимаю кулаки, чувствуя, как закипаю, и слегка наклоняю голову.
– И тебе привет, сын, – с иронией в голосе отвечает он. – Смотрю, ты не рад видеть отца.
От одного его вида во мне нарастает ярость, которую я, кажется, больше не могу контролировать. Злость будто парализует разум, посылая флешбэки из прошлого.
Я делаю шаг к нему, и он отступает. Ха! Он боится меня.
Мне безумно хочется врезать ему за все, что он сделал с мамой. На себя мне плевать, но мама…
Я делаю еще один шаг, поднимаю руку, но когда отец рефлекторно хмурится, беру все свое самообладание в кулак, закрываю глаза и с силой хватаю за ручку, с грохотом захлопывая дверь.
Черт.
Николь же спит!
Через пару секунд я вздыхаю, но когда открываю глаза, на меня смотрят две пары глаз. Мама и отчим.
Родительница смотрит на меня с беспокойством, но еще я вижу страх. И я узнаю этот взгляд. Это взгляд животного, загнанного в угол и молящего не трогать.
И тут во мне что-то щелкает.
Что-то зверское просыпается во мне. Все внутренние цепи рвутся.
Я резко поворачиваюсь и снова распахиваю дверь. Отец успевает отпрыгнуть. Жаль.
Когда наши взгляды с ним встречаются, внутри меня происходит второй щелчок, и я накидываюсь на него, нанося удар в челюсть.
– Макар! – кричит мама, но я уже ничего не слышу.
Удар получается неожиданным, но недостаточно сильным, чтобы свалить его с ног. Он шатается, но удерживается на ногах. Ярость затмевает разум, и я наношу еще один удар, целясь в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хватаясь за живот, и я этим пользуюсь, нанося удар коленом в лицо. Кровь брызжет на лестничную клетку. Мама продолжает кричать, но ее голос будто доносится издалека.
Вспоминаю все слезы мамы, все ее бессонные ночи, все ее раны, все ее синяки, все лишения, которые мы переживали из-за него.
Внезапно меня оттаскивают, не давая нанести очередной удар. Отчим обхватывает меня руками, пытаясь увести от отца. Я пытаюсь сопротивляться, но его хватка сильнее. Мама стоит и беззвучно плачет. Родитель лежит на полу лестничной клетки. Лицо в крови, глаза заплыли.
Когда меня оттаскивают на достаточное расстояние, смотрю на него сверху вниз. Ни капли сожаления. Лишь презрение. Пускай катится ко всем чертям.
Опускаюсь на небольшой пуфик и смотрю на свои руки, которые все в крови. Усмехаюсь.
– Почему ты улыбаешься? – слышу слегка дрожащий голос брата. Поднимаю на него взгляд, в глазах читается спокойствие, но я вижу, что ему страшно.
Черт.
Что я наделал?
В комнате разносится плач сестренки, и тут же вскакиваю с пуфика.
– Нет! – выставляет две руки Никита. – Тебе к ней нельзя. Посмотри на свои руки.
Я рефлекторно опускаю взгляд на окровавленные ладони и костяшки. Алая жидкость капает на паркет.
– Вот, держи, – брат протягивает мне пачку влажных салфеток.
– Ты не должен…
– Не должен, – перебивает меня Никитос. – Знаю, что не должен был это видеть. Но я видел. И я не буду тебя осуждать.
– Не будешь? – неуверенно и слегка удивленно спрашиваю я.
– Нет, – брат отрицательно качает головой. – Это сделают родители, но по-мне…по-мне ты поступил правильно.
С этими словами младший брат уходит в комнату к Николь. Когда ему стукнуло семь, мама и отчим зачем-то ему все рассказали. Про меня, про маму. Наверное, поэтому Никита растет таким правильным. Но это и к лучшему.