– В этом нет ничего необычного, – говорит Верринджер. – Я сам нередко присутствовал у смертного одра и знаю, что у сентиментальных и суеверных натур даже считается позором не услышать голоса покойника. А еще лучше, если запоет целый ангельский хор, – добавляет он сухим, возможно даже, ироническим тоном.
Саймон слегка удивлен: наверняка духовенство обязано поощрять подобный благочестивый вздор.
– За этим последовал, – продолжает он, – эпизод с обмороком, затем истерика, сопровождавшаяся, очевидно, сомнамбулизмом. После чего наступил глубокий, продолжительный сон с последующей амнезией.
– Ах вот как, – восклицает Верринджер, подаваясь вперед. – Значит, у нее уже были провалы в памяти!
– Мы не должны делать поспешных выводов, – рассудительно возражает Саймон. – В настоящее время Грейс – мой единственный информатор. – Он делает паузу, не желая показаться бестактным. – Для вынесения заключения специалиста мне было бы крайне полезно поговорить с теми, кто знал Грейс во время… обсуждаемых событий и кто впоследствии был свидетелем ее поведения в исправительном доме в первые годы заключения, а также в Лечебнице.
– Сам я при этом не присутствовал, – отвечает преподобный Верринджер.
– Я прочитал отчет миссис Муди, – говорит Саймон. – Она там рассказывает очень много интересного для меня. По ее словам, адвокат Кеннет Маккензи посетил Грейс в исправительном доме на шестом или седьмом году заключения, и Грейс сообщила ему, что ее повсюду преследует Нэнси Монтгомери: ее залитые кровью, сверкающие глаза Грейс вдруг замечает даже у себя на коленях и в тарелке супа. Сама же миссис Муди видела Грейс уже в Лечебнице, – я полагаю, в палате для буйных, – и описывает сумасшедшую с нечленораздельной речью: она вопила, как привидение, и бегала взад и вперед, будто ошпаренная мартышка. Конечно, миссис Муди еще не знала о том, что менее чем через год Грейс будет выписана из Лечебницы, поскольку ее сочтут если и не совершенно здоровой, то все же достаточно нормальной для возвращения в исправительный дом.
– Ну, для этого не нужно быть совершенно здоровой, – говорит Верринджер с коротким смешком, напоминающим скрип дверной петли.
– Я думал навестить миссис Муди, – говорит Саймон. – Но ищу вашего совета. Я не знаю, каким образом ее опрашивать, чтобы не подвергать сомнению правдивость ее отчета.
– Правдивость? – вежливо переспрашивает Верринджер. Похоже, он не удивлен.
– Там есть явные неувязки, – говорит Саймон. – Например, миссис Муди не уверена в точном местонахождении Ричмонд-Хилла, неправильно указывает некоторые фамилии и даты, называет нескольких участников этой трагедии чужими именами и присвоила мистеру Кинниру воинское звание, которого он, похоже, не заслужил.
– Должно быть, посмертная награда, – бормочет Верринджер.
Саймон улыбается:
– Кроме того, по ее словам, обвиняемые расчленили тело Нэнси Монтгомери, перед тем как спрятать его за лоханью, чего они наверняка не делали. Вряд ли газеты не упомянули бы о столь сенсационной детали. Боюсь, эта добрая женщина не понимает, насколько трудно разрубить тело на части, поскольку никогда не делала этого сама. Короче говоря, прочие несуразности удивления уже не вызывают. Например, мотивы убийства: миссис Муди называет среди них безумную ревность со стороны Грейс, завидовавшей Нэнси, которая сожительствовала с мистером Кинниром, и распутный нрав Макдермотта, которому Грейс пообещала свою благосклонность в обмен на услуги мясника.
– В то время таковым было популярное мнение.
– Вне сомнения, – продолжает Саймон. – Публика всегда предпочитает скабрезную мелодраму неприкрашенному рассказу о простом ограблении. Но вы же понимаете, что залитые кровью глаза тоже можно принять лишь с оговорками.
– Миссис Муди, – отвечает преподобный отец Верринджер, – публично заявляла, что очень любит Чарльза Диккенса, особенно его роман «Оливер Твист». Кажется, я припоминаю, что в этом произведении такие же глаза были у мертвой женщины по имени Нэнси. Как бы поточнее вам сказать? Миссис Муди подвержена влияниям. Если вы поклонник сэра Вальтера Скотта, то, возможно, с удовольствием прочтете его поэму «Одержимая». Там есть полный набор: утес, луна, бурное море и обманутая дева, распевающая безумную песнь и облаченная в мокрые одежды, не способствующие укреплению здоровья. Помнится, ее развевающиеся волосы также украшены гирляндами ботанических образцов. По-моему, она в конце концов прыгнула с живописного утеса, который был столь заботливо для нее предусмотрен. Позвольте мне зачитать… – Закрыв глаза и отбивая правой рукой ритм, он декламирует: