«Предупредить бы опергруппу Белянкина… Но как?!» Эверстов поднял тяжелые веки и сквозь смерзшиеся ресницы, словно сквозь решетку, посмотрел на земляков.
— По крови он ваш брат, — это снова держал речь Румянцев. Он резко повернулся к Эверстову. — Но и среди кровных есть предатели. За хороший куш этот большевик продал вас красным. Мои ребята взяли у него воз пушнины и взрывчатки. Куда он гнал его? Пушнину, конечно, себе, а взрывчатку Советам! Пусть же божья кара падет на голову предателя! — заключил ротмистр и, повернувшись к строю, обронил:
— Кончайте.
Размотав кнуты, два рослых якута подскочили к Эверстову.
— Бей красных, чтобы побелели! — крикнул один из них, и кнут, рассекая воздух, обвил грудь Эверстова…
Кнут распарывал морозный воздух до тех пор, пока обессилевший, исхлестанный в кровь Эверстов не упал, словно срубленное дерево. В жутком безмолвии, падая на снег, он, собрав последние силы, крикнул: «Да здравствует Советская власть!»
Голос был слаб, но услышали его все.
Угомонились уставшие за день олени, затихла предсонная возня в юртах…
Во вместительной юрте, обшитой оленьими шкурами, скучились у камелька пятеро тойонов. Трепещущее пламя плясало на потных лицах, сверкало в злых глазах.
— Есть занятие для наших, — перебирая толстыми пальцами нитку бус, произнес ламутский голова, хозяин юрты. — На мою тропку завтра выйдут чекисты. Возвращаются с рудника Эндыбал. Доносят, хороший товар везут…
— Не темни, говори сразу, какой товар! — оборвал хозяина Букан, организатор общины «Сестричество». — Чего ради по тайге шастать?
— Несдержанность твоя, Букан, погубила общину, — возразил ламут. — В обозе есть пушнина, наш товар. Имеется и динамит, но это для военных.
— Видно, худо комиссарам в Якутске, если наладили отряд динамит искать за восемьсот километров, — прищурив узкие глаза и поглаживая редкую бороденку, вымолвил степенно чукотский голова и добавил уверенно: — Загибнут где-нибудь!
— Не хорони раньше времени, — зло пробурчал Букан. — Твои мертвецы воскресли почему-то и отняли у тебя оленей! А тоже считал, что покончено с ними.
— Не бери так круто, — набычился чукча.
— Довольно! Не время разлад городить, — прервал перепалку ламут. — Дело слушай… Чекисты с подводами пойдут по озерной дороге к отрогу горы Лисий хвост — другого пути, более короткого, у них нет. Перещелкать их сверху будет просто. Стрелять еще не разучились?
— Сколько их? — подал голос молчавший до сих пор Степанов, хозяин рудника.
— На каждого по одному хватит, — ответил ламут.
— Я к тому говорю, чтоб ярмарку не устраивать, — продолжал Степанов, — чтоб наша голытьба чего не разнюхала да по фактории не разнесла… А то еще и бучу загодя поднимут.
— Наши хамначиты, слава богу, тихие, — с укором заметил поп Иннокентий.
— Не торопись, святая душа, — Степанов поднялся, прошелся по юрте, разминая затекшие ноги. — Я так же думал — до тех пор, пока не потерял свои рудники. Приехал комиссар с бабой из Якутска и в два счета взбудоражил рабочих, казалось, тихих да покорных… Теперь я здесь… Свидеться бы с тем комиссаром, живым бы сожрал!
— Степанов дельно говорит, — ламут сунул бусы за пазуху. — Не песцов идем ловить… Сумели чекисты в один край пройти, не погибли. И посты наши их проморгали… Но теперь деваться им некуда. Проводниками у них поедут наши люди. Чтобы в горячке проводников не подстрелить — они будут на белых оленях.
— Дело придумали! — поддержал Букан. — Умный ты!
Поселок рудника. Махорочный терпкий дым витал в избенке, утонувшей по самые окна в земле. Здесь разместилась оперативная группа чекистов. А гостями их были рудничные рабочие, пастухи, охотники.
Шутка ли, пройти восемьсот таежных верст зимой?! Миновать кордоны белых, обмануть бандитских прихлебателей и появиться здесь, во владениях новоявленного хозяина края полковника Бочкарева… Любопытство разбирало собравшихся.
Чекисты сидели за столом, на котором металось пламя жировки. Темно-русый, с овальным лицом — на нем выделялись смелые глаза — особо привлекал внимание: этого уже знали. В прошлом году, когда рудник еще работал, появился вдруг комиссар Василий Белянкин, русский по виду и привычкам человек, с женой — молодой остроглазой якуткой, добродушной хохотуньей. Несерьезно восприняли тогда рабочие затею Якутска, уполномочившего супружескую пару отобрать рудник у хозяина!
Не сразу пришел этот Белянкин к рабочим. Присматривался к людям. На охоту ходил вместе, в игрищах участвовал. А потом заявился безоружным и как со старыми знакомыми начал толковать, как говорится, за жизнь. Доподлинные слова его, наверное, забыли, но все помнят: говорил убедительно.