- Вы молоды и сильны, Чарльз. Свежий воздух Апеннин, солнце и море вернут вам прежний оптимизм и свежий вид. Гораздо сложнее владеть своей волей. С поставленной задачей вы справились. Я прихожу к мысли, что из вас может вырасти достойный потомок рода Гринвудов. Никогда не забывайте, кто вы, - вот так своеобразно прокомментировал Гринвуд-старший успехи сына, но как горд и счастлив был мальчик услышать даже такую, пусть сухую, похвалу.
Стараясь быть истинным потомком своего рода, Чарльз постарался скрыть свою радость и тоном сдержанным, невозмутимым и ровным ответил:
- Спасибо, отец. Так я могу рассчитывать на поездку с вами? Мне необходимо собраться в дорогу.
- Несомненно. Только самое необходимое. Мы выезжаем завтра утром в восемь с четвертью.
То была последняя экспедиция Ричарда, из которой ему не суждено было вернуться, но ни отец, ни сын еще не подозревали о тех загадочных и страшных событиях, которые должны были случиться вскоре.
Остановились они в небольшой уютной гостинице, располагавшейся в живописном уголке Неаполя, вдалеке от суеты и шума большого города. Из окон их комнаты открывался вид на бескрайнее синее море, по глади которого к берегу, обгоняя друг друга, неслись волны и с грохотом разбивались о мол. Чуть левее вдали виднелись холмы, заросшие густым лесом и полевыми цветами. Оттуда до их слуха долетали трели птиц, а по вечерам, спрятавшись где-то в глубине густой, шелковистой на ощупь травы, до утра звенели цикады.
Изнемогший от усердной учебы, юный баронет посвежел, посветлел лицом. Как и предполагал отец, неаполитанский воздух и море произвели чудодейственный эффект.
Примерно дней через десять Ричард отыскал первые камни, гладко обтесанные грани которых были сплошь испещрены древними письменами. Блестяще образованный, знаток множества древних языков и наречий, Гринвуд-старший бился над их переводом долго, а когда сумел расшифровать, несколько растерялся. Все древние письмена оказались стихами и никаких исторических сведений не содержали: ни описания быта, ни политических событий. Только стихи.
Своим открытием Гринвуд был несколько раздосадован, но сразу задался вопросом: почему стихи написаны на нескольких языках одновременно?
Чарльз тряхнул головой, отгоняя воспоминания, закрыл окно, вернулся за стол, взял папку с отчетом и нашел нужную страницу.
- Да, вот оно,- сказал он сам себе,- мистер Бориско предполагает, что “солнцепоклонников объединяла некая цель. Именно этим можно объяснить то, что люди разных наций ушли из своих мест и занимались стихосложением. Судя по их творчеству, богатство, власть, наслаждения “солнцепоклонников” совершенно не интересовали. В противном случае эти темы так или иначе были бы затронуты в стихах.
Зато многократно упоминается некий ”путь, ведущий к свету и мудрости великой ”. Профессор Бориско предполагает, что эта строка и есть краткое упоминание об истинной цели в жизни “солнцепоклонников”. Именно из этой строки русский ученый сделал вывод, что “солнцепоклонники” были религиозной сектой, в своей идеологии и мировоззрении напоминающей учение ранних христиан.
Гринвуд-старший какое-то время думал так же, но то, что произошло с ним далее, в рамки этой гипотезы никак не вписывалось.
Сверкнет в небе звезда,
и спадет пелена
С души твоей,
Дотоле спящей.
Так знай же, человек,
То мы пришли
И путь тебе открыли…
Именно эти строчки больше всего заинтересовали в те далекие годы Ричарда Гринвуда. Над их переводом он бился дольше, чем над остальными. С того дня отец изменил свое отношение к находкам.
Человек, совершенно лишенный романтизма, чопорный и невозмутимый, он тем вечером вдруг радостно улыбнулся, а потом и вовсе захохотал. Когда взрыв веселья несколько поутих, обратился к сыну:
- Чарльз, ты видишь, какие звезды? Боже мой, как они прекрасны!
В груди юноши в тот же миг что-то кольнуло. Второй раз в жизни он увидел, как его отец дал волю чувствам, более того, смеялся, как ребенок. Чарльз посмотрел на небо. Действительно, много звезд, но ничего удивительного, тем более смешного. Просто хорошая погода и в небе ни единой тучи. Он вновь взглянул на отца, а тот, все так же улыбаясь, смотрел в небо, затем повернулся к сыну. Света луны и звезд было достаточно, чтобы увидеть его лицо и улыбку, но главное - глаза.