Чарльз знал, что отец его любит, чувствовал, но никогда Гринвуд-старший не показывал этого, будучи с сыном подчеркнуто вежливым и сдержанным. Но тот вечер был особенным. В глазах отца было столько любви и нежности, что Чарльз заплакал от нахлынувших чувств и, захлебываясь в слезах, бросился к нему.
- Папа, папа, папочка,- шептал он, рыдая, и старался спрятать лицо у него на груди.
О чудо! Ричард обнял сына, а на подобный взрыв эмоций нисколько не рассердился. Напротив, осторожно гладил его мягкие волосы, прижимая к себе, а потом, все так же нежно улыбаясь, вытирал ему платком слезы. Да, этот вечер был поворотным в жизни обоих Гринвудов.
Отец целиком ушел в изучение стихов. Он почти ничего не ел, работал даже ночью, а спал урывками, не более четырех часов в сутки. Ричард становился совсем другим человеком: веселым, жизнерадостным и открытым, именно таким, каким до того никогда не был, считая все эти качества недостойными истинного джентльмена. Он часами перечитывал уже переведенные стихи и твердил сам себе: “Я понял, понял. Я все понял.”
Ричард много писал, но свои записи никому не показывал, а по вечерам вместе с сыном отправлялся к берегу моря, туда, где велись раскопки. Именно там отец произнес слова, которым через многие годы суждено было сбыться.
- Посмотри на эти звезды, Чарльз,- тихонько говорил он сыну, когда они сидели на огромных камнях и любовались морем,- пройдет каких-то тридцать лет, и человек полетит в космос. Он будет русским.
Мальчик внимательно посмотрел на отца.
- Почему вы думаете, что он будет русским?
- Я знаю это,- загадочно ответил Гринвуд-старший,- я даже знаю его фамилию: Гагарин.
Чарли молча смотрел на отца, а тот продолжил:
- Да, я знаю, в это трудно поверить, но так будет. Вот увидишь.
Прошла неделя. Во время такой же прогулки отец помрачнел и загрустил безо всякой видимой причины. Он был настолько несчастен, что Чарльз не мог смотреть на него без боли в сердце.
- Отец, что случилось? Чем вы так расстроены?
- Мир сошел с ума, Чарльз,- ответил он после минутного молчания,- наслаждайся тишиной, скоро все исчезнет. Через три года начнется война. Кровь будет литься рекой. Смерть унесет миллионы жизней. Наслаждайся тишиной, еще три года тишины.
В тот поздний вечер отец был так мрачен, что продолжать разговор Чарльз не решился. Они так и сидели молча, не проронив ни слова, слушая шум волн и далекие трели цикад.
Глубокой ночью, уже возвращаясь в гостиницу, отец сам завел странный разговор:
- Чарльз, моя работа близится к завершению. Скоро ты уедешь домой, в Англию, к бабушке.
- А вы?- встревожился юноша.
- Я не могу поехать с тобой.
- Но почему?
Он долго молчал и смотрел куда-то в сторону, а потом еле слышно произнес:
- За мной скоро придут, я слышу их дыханье.
Чарльз был в недоумении, тревога закралась в его сердце. Ричард еще немного помолчал, а затем прочел один из стихов “солнцепоклонников”.
Ну, вот и все.
Пришел мой час,
Пришла минута расставанья.
Открылся путь,
Они пришли
Вести в чертог
Магического круга.
Старик крепко сжал голову, на его глазах блестели слезы.
В ту ночь, в далеком тридцать пятом, Чарльз проснулся неведомо от чего и, открыв глаза, увидел Ричарда, стоявшего у изголовья его кровати.
- Отец?- удивленно спросил заспанный Чарльз.- Что случилось?
- Пришел проститься,- ответил он грустным и вместе с тем каким-то торжественным голосом,- мне пора уходить. Они идут…
- Кто? Куда?- тревожно спрашивал Чарльз и попытался встать.
Отец ласково и как-то необычно посмотрел на него, на плечо положил ладонь, и тело юноши стало вялым и непослушным. Глаза так и слипались от нестерпимого желания спать.
- Сынок, тебе нельзя со мной. Я тебя очень люблю, но моя работа окончена, и мне пора уходить. Мое время пришло.
Гринвуд-старший наклонился и поцеловал сына в лоб. Уже проваливаясь в царство сновидений, Чарльз услышал его последние слова:
- Прощай, мой единственный, любимый сын.
Он долго спал. Ему снились странные, незнакомые люди. Их было человек тридцать: стариков, женщин, мужчин, юношей и девушек. Они улыбались ему. Среди них стоял отец.
Чарльз хотел подбежать к нему и обнять, как тем вечером, у моря, но не мог.
Что-то держало его, а отец и те люди, все так же улыбаясь, вдруг растаяли в воздухе, исчезли.