— Что, ушли с реки? — спросил Коля.
— Ушли… Меняется дело. Погнали нас снова в депо, за паровозы браться. Похоже, навастривать собираются лыжи в обратную сторону.
— А как же мост?
— Видишь, того офицера — помнишь, что на реке тогда приказал заложников брать, куда-то переправили. Поехал он, говорят, по вызову в Пермь. А обратно не вернулся. Вместо него другого прислали. Такая же собака, только морда потолще. Ну и линию он, глядим, другую повел… С моста всех сняли. За депо взялись. Не работа, а слезы… Паровозы — развал один, зиму-то не работали по-настоящему. Ну, поправляйся…
Дни стояли солнечные. Все крепче припекало, быстро сбегал снег с кривых улочек, начали просыхать тропинки.
Девчонки выбрались во двор, и слышно было, как они носятся там и пищат. Коля оделся потеплее и тоже вышел. На солнечном припеке у крыльца он положил на сырую еще землю пару поленьев и сел. С наслаждением вдыхал полной грудью пахнувший горьковатым березовым дымком весенний воздух.
— Ага, ты уже совсем встал? — услышал он веселый голос.
Конечно же, это был Пашка Копалин. Он рывком распахнул калитку, шумный и радостный.
— Лошадь отдал дяде Архипу, — сообщил он. — Хочу в депо устроиться. Пусть он сам управляется, а мне не век же за хвостом ходить.
— Какое теперь депо? — удивился Коля. — Туда сейчас и больших силком гонят.
— Ну, белые-то собираются драпать. Жди наших. Так что самое мне время пристраиваться к депо. Мишка Костромин вон уже ходит в депо каждый день. Ждет, когда помощники понадобятся.
— Неужели белых станет возить? — возмутился Коля. — Я ему тогда не товарищ. Сам, небось, хвалился: не повезу беляков ни за что.
— А что, заставят и повезет. И ты бы повез.
— А вот и не повез бы.
— А тебя бы хлоп — и пристрелили.
— И пусть!
— Знаешь что? Чем ругаться, пошли на реку. Сегодня лед тронется.
— Да ну… Рано еще.
— Ничего не рано, — сказал Пашка, понизив голос. — Знаешь, что я слышал? Наши нарочного посылали на верхние пруды — просить, чтобы пораньше открыли воду. Охота всем, чтобы эта городьба на реке быстрее сплыла… Седни лед уже около Шайтана двинулся, вот и считай: здесь после обеда будет.
Коля забежал домой и оделся потеплее. Немного кружилась голова, но на душе было весело. Задувал легкий, по-весеннему прохладный, ласковый ветерок.
На реке от яркого света резало в глазах. На подтаявшем льду еще лежали поля белого снега. Но гора над станцией уже была голой, над ней маревом струился нагретый воздух.
На высоком правом берегу стоял народ. Ледоход — всегда праздник, его ждут, его встречают. И люди хоть ненадолго забыли о невзгодах, о потерянных близких, о том, что поселок все еще в руках врага. Собрались и ждали того волнующего мгновения, когда начнут освобождаться от ледяных оков струи кормилицы и поилицы Чусовой.
Как на ладони виднелись на реке следы тяжелой зимней работы — клетки ряжей, разбросанные в беспорядке бревна и доски. Неподалеку угрюмыми глыбами серели полуразрушенные, но все еще высокие и могучие каменные устои капитального моста. От них на снег падали косые черные тени.
Немного в стороне столпились солдаты. Они пришли со станции, чтобы поглазеть на незнакомую реку. Лениво переговаривались.
— Разве это река? — спрашивал один из них жидким тенорком. — Вот наш Енисей — таких-то десять речек надо.
— Ну! — возразил ему другой. — Подо льдом-то и ваш Енисей не виден. Вот подожди, эта тоже разыграется. Вишь, мост как высоко был задран?
— Разыграется на нашу голову, — хмуро вступил в разговор третий солдат. — Теперь как бы домой выбраться, а тут весна, разливы, тьфу! Занесло нас, дураков, сюда…
Коля уже порядочно продрог к тому времени, когда, наконец, с верховьев донесся первый, еще слабый шум ледохода. В толпе неожиданно расступился коридор — шли офицеры со станции. Они, двое, остановились над обрывом и, приложив руки козырьками к глазам, долго всматривались в строения на реке.
— Надеюсь, выстоят! — отчетливо сказал один.
Другой пожал плечами и лениво ответил:
— Это, вообще говоря, нам теперь безразлично…
А ледоход приближался, то замирая и останавливаясь, то вновь вскипая торосящимися валами, которые река выбрасывала из теснины между двух гор, что горбами высились на востоке. У станции — широкий плес, раскинувшийся пологой дугой. С каждым новым валом плес вспухал, лед заметно приподнимался, все больше отставая от берегов. И вот, наконец, по ледовой броне с глухим треском побежали стремительные трещины. Коле показалось, что весь плес вдруг вспучился, и тотчас все поплыло в его глазах: берег, дома на той стороне реки, прибрежные горы. Это сдвинулась и сразу стремительно покатилась вниз вся лента реки.