Но и их, этих эшелонов, отправить пока много не удалось. Паровозы были разбиты, путь ненадежен, связь и сигнализация почти не работали, и каждый эшелон отправлялся в путь буквально вслепую.
Дни были уже на счету: капитан получил донесение о том, что от Перми отходит, прикрывая отступление последний, наиболее боеспособный полк, оставленный в арьергарде. Через день-два он подойдет к Чусовой, и, по всей вероятности, свернет к Лысьве. За ним придут красные.
А дорога на Тагил почти не действовала. Паровозы, ушедшие к Тагилу, пока не возвращались — наверное, их там направляли дальше, к Екатеринбургу. На станции же исправных локомотивов больше не было, если не считать мощный американский «декапот», который капитан пока придерживал на самый крайний случай.
Наконец, капитан предпринял решительный шаг. Он приказал, согнав в депо ремонтных рабочих, оцепить его солдатами и не выпускать никого, пока не будут отремонтированы и растоплены все паровозы, которые имелись на станции и в депо.
Он нервничал. В Перми командования, по существу, не было. Эвакуацию войск он вел на собственный страх и риск. Ему только изредка удавалось сноситься с командирами частей, которые еще удерживались на пермском направлении. А они торопили, говоря, что долго продержаться не смогут, что никто не представляет себе, какими силами наступают красные, разведка беспомощна, в войсках усиливается дезертирство.
Еще хуже обстояло дело с паровозными бригадами. Машинистов не могли сыскать. Те же, кого удавалось застать дома и под винтовкой привести в депо, казались капитану ненадежными. Он отправлял их в рейс под ружьем. Отправленные пока не вернулись, а поиски в поселке других машинистов успеха не имели.
Кто-то вспомнил, что один из местных машинистов неизвестно зачем содержится в следственной комиссии. Капитан велел привести его.
Вскоре этот машинист сидел перед ним. Был он совсем седой, очень бледный. Крупное спокойное лицо его произвело на капитана хорошее впечатление.
— Здешний? — спросил капитан.
— Да, я чусовской, — с достоинством ответил механик.
— За что в следственной содержался?
— Да так… Вез красных к Перми. Тогда, зимой.
— Ах, вот как. Что же ты их вез?
— Ну, это моя работа, — спокойно ответил машинист, глядя поверх головы капитана в окно. В голубых глазах его отражался переплет рамы и светлое небо за ней.
Капитан покачался на стуле, раздумывая.
— Значит, и нас повезешь? Помощник есть у тебя?
— Был раньше… Костромин Михаил. Еще кочегара надо. Хоть из солдат кого. На «американце» без кочегара не уехать — работы много.
— Хорошо, ступайте на паровоз. Еду вам принесут. Небось, в той гостинице досыта не кормили?
Дядя Костя — это был он, — немного волнуясь, поднялся в будку американского «декапота». Он ездил раньше на нем. Здесь ему был знаком каждый шуруп, каждая царапинка на стенах. Он сел на привычное место у правого окна, потрогал рычаги, опустил руки к коленям и задумался. Вот и белых придется везти. От одной этой мысли нехорошо на душе. Доносился с путей гомон солдатни, грузившей что-то в вагоны. Однако на паровозе дядя Костя чувствовал себя не то чтобы лучше, а как-то увереннее, чем там, в камере подследственных, где он томился в неопределенности долгие месяцы.
Послышались торопливые шаги. Но это был не Мишка, а худенький быстроглазый солдат. Он неумело влез по стальным ступенькам в будку и поставил на пол судки с какой-то едой.
— Ешь вот! — сказал он. — А мне приказано быть кочегаром.
Дядя Костя даже не пошевелился.
Наконец пришел Мишка Костромин. Он не сразу узнал машиниста. Чуть не со слезами смотрел паренек на изменившегося дядю Костю. Он помнил, как, бывало, гнулись и скрипели стальные ступеньки паровоза под тяжелой ногой механика. А теперь старая форменная куртка висела на его плечах совсем свободно, и кости лопаток, широкие и косые, круто выпирали под ветхой заносившейся тканью.
— Ну, Михаил…
— Что, дядя Костя?
— Ехать придется.
Они обменялись взглядами, понимая друг друга без слов: за их спинами возился рябой солдатик-кочегар, и высказать все, что хотелось бы, они могли только так, глазами.
Потянулись обычные минуты ожидания отправления. Михаил закидал углем и поленьями топку, открыл сифон, и огонь разгорелся — белый и ровный. Стрелка манометра толчками подвигалась вправо, пока не достигла контрольной красной черты, говорившей о том, что давление пара в котле — предельное.