— Ну, даст бог, вернется отец, — закончила мать. — А то уж я всякое передумала. Да и то судить, на что он им, такой-то глухой?
Голос ее Коля слышал плохо, словно издалека. В ушах у него все еще стоял грохот выстрелов, он видел вновь и вновь, как мерцало пламя пулемета, как сразу упал отец, как стоял и ругался Посохин…
— Да ты вроде горишь весь? — испугалась мать. — Ну, не бойся, не бойся. Ложись-ка быстрей к теплу.
Забравшись на печь, Коля неожиданно быстро заснул и спал, как ему показалось, долго-долго. Снилось какое-то чудище, бесформенное, большое и темное. Он бежал от него, но ноги не слушались. От ужаса мальчик как будто бы просыпался, но вскоре все начиналось вновь.
Вырвал его из полубреда громкий голос. Мать говорила с кем-то в сенях. Потом скрипнула дверь, и мать вошла в избу, за ней — бригадир Успенский.
— Вот ведь, Варвара, какое дело… Не у одной тебя.
Когда Коля слез с печи, мать плакала, уткнувшись в подоконник. Плакала беззвучно и потому —.страшно. На полу лежал узелок: рабочая одежда отца.
— Ага, и ты, значит, слышал! — сказал Успенский, увидев Колю. — Вот, брат, какие дела… За старшего ты теперь в доме. Понимаешь? Принесли вот сегодня — только одежда и осталась от наших товарищей. А Трифон-то им чем помешал? Смирнейший был человек…
— За что они их? — вырвалось у Коли.
— За что? — переспросил Успенский. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Да так… Ни за что. Видишь, им надо было себя показать. Мол, рука у нас твердая, никого не пожалеем. Чтобы, значит, их впредь боялись, не смели против слова сказать. Так я понимаю. Ну, а придрались — придраться всегда можно… Паровоз на линии встал, помнишь, первый-то выпустили? Вот к этому и прицепились. А брали — кто под руку попадет. Посохина — за то, что лохматый да ростом приметный, отца твоего — за то, что сразу не отозвался.
Успенский положил руку на голову мальчика.
— Ничего… Поможем всем миром. Ты знаешь что? Переходи на наш поршневой участок — там хоть немного, да будут платить, говорят. А то ведь вам не прожить.
…Пусто стало в избе Стародумовых. Притихли сестренки, видя, что мать целыми днями ходит заплаканная. И самому Коле все казалось вечерами, что вот загремит калитка — глухой отец всегда хлопал ею очень крепко, заскрипит пол в сенях. И днем, когда в депо работал, часто ноги несли его в промывочную — ему все казалось, что ничего не случилось и отец по-прежнему работает там, забравшись на какой-нибудь котел.
Не очень-то он был близок отцу. Но почему-то теперь, когда его не стало, Коле вспоминалось только хорошее, что было у него с отцом. Вспомнилось, как однажды, было это на демонстрации 1 Мая, подошли к нему ребята с такими же, как у него самого, не отмытыми от мазута руками. Расспрашивали о том, где работает, у какого мастера учится. Сказали: «Вот что, деповской, ты самый что ни на есть пролетарий, наш. С нами тебе и быть». Его записали в союз молодежи.
Матери и отцу он ничего не сказал. Мать такими вещами совсем не интересовалась, а отца Коля побаивался. Не потому, что тот его бил или ругал. Но Коле как-то было не по себе, когда он чувствовал пристальный взгляд отца. Глухота отгородила его от людей и даже от своей семьи. И работу в депо ему давали самую грязную и тяжелую. Он промывал паровозные котлы, чистил топки, перетаскивал в железном коробе горячий шлак.
Однажды Коля увидел, как отец с обычной молчаливой бесцеремонностью вывернул карманы его пиджачка и достал серенький листок — временный билет члена союза молодежи. Он читал, шевеля губами, и вдруг лицо его, обычно напряженное, как у всех глухих, озарилось чуть приметной улыбкой. «Вступил? — глухо и резко спросил тогда отец. — Ага, ладно!» Он легонько притронулся к груди сына и осторожно, стараясь не измять, положил листок на старое место. А девчонки — Верка и Нинка, видя, что отец улыбается, тотчас же его оседлали: одна взобралась к нему на колени, а младшая — прямо с ногами на шею…
Ночами, устав за день, Коля все же долго не мог заснуть. Боль утраты понемногу сменялась бессильной злостью на тех, кто принес в их дом это горе: на пришлых людей в шинелях с погонами, которые саранчой сновали по станции и по поселку. До этого он их только боялся. Теперь глухо и люто ненавидел.
Мост
Бронепоезда все стояли на станции. Разные они были. Один настоящий, боевой. Он словно был откован из одного огромного куска стали: так ровно облегала броня все его вагоны и паровоз. А другой какой-то пестрый. Вагоны, хоть и бронированные, но разномастные, большие и маленькие. Одни с орудийными нишами, другие без них. На одном вагоне, без орудий, были прорезаны неширокие окна и белела надпись «Штабъ». На другом висела потемневшая икона. Около него часто можно было видеть маленького попика. Два вагона в хвосте вообще без брони — в них размещались столовая и баня для офицеров, которые по вечерам часто толпились там с вениками. К этому штабному поезду от станции протянулись провода — видно было, что он обосновался тут надолго.