Юнкер молчит, но его глаза бегают. Наконец торговец встает и расплачивается с парикмахером.
— Ну, вот и хорошо, — говорит он. — Я не прочь выйти на свежий воздух, здесь воняет дерьмом.
При последних словах Юнкера перекашивает. В нем клокочет такая ярость, что он вот так бы и вскочил сейчас со стула, перестрелял бы их всех, пинал бы в живот, топтал сапогами, хлестал кнутом в своей справедливой арийской ярости. Но он не трогается с места, он трусит, он знает, что ему не поздоровится, да к тому же он весь в мыльной пене. Чтобы отвести душу, он грозит:
— Берегитесь, — говорит он. — Вы меня оскорбили, а я этого не прощаю.
— Разве я вас оскорбил? — спрашивает торговец с притворным удивлением.
— Берегитесь, здесь много свидетелей, они подтвердят, что слышали ваши слова.
— Не думаю, — улыбаясь, говорит торговец.
Лицо Юнкера нервно подергивается, на него устремлены злорадные взгляды. Ему кажется, что в него со всех сторон вонзаются колючие иглы.
— Вы такого наговорили, что стоит мне сказать словечко кое-где, и вами займутся.
— Ах, вы мне угрожаете! — говорит торговец. — Насколько мне помнится, я сказал лишь, что ваши дела на Восточном фронте плоховаты, но это так и есть, стоит ли так волноваться, добрейший Юнкер? Но, может, вы просто боитесь или вас совесть заела?
— Вы оклеветали меня, утверждая, что я предатель, а я ни в чем не виноват перед моей страной, — вопит Юнкер и тычет пальцем в парикмахера, требуя, чтобы тот подтвердил его слова.
Бедный парикмахер то бледнеет, то краснеет.
— Эхм… гм… — заикается он. — Я… гм… так сказать, не слышал вашего разговора, господа.
Парикмахер топчется на месте, ни жив ни мертв от страха.
— Знаете, Юнкер, для потаскухи нет худшей обиды, чем назвать ее потаскухой. Как видно, то же и с предателями. Иной раз ты только взглянешь, а им уже мерещится, что их обозвали предателями.
— Вам это так не сойдет! — орет Юнкер, багровея от ярости.
— Зарубите себе на носу: хорошо смеется тот, кто смеется последним, — говорит торговец и уходит наконец из парикмахерской.
Но Юнкер еще долго не может успокоиться, голос у него дрожит, руки трясутся. Он вымещает свою ярость на злосчастном парикмахере.
— Почему вы молчали, когда он оскорблял меня?
— Д-да, но я… я не заметил, что он оскорбил кого-нибудь, — робко говорит парикмахер и косится на посетителей, ища поддержки.
— Этот грязный еврей оскорбил меня.
— Но я не заметил этого, господин Юнкер, — почтительно заверяет парикмахер.
— Die dummen Danen! Глупые датчане, — шипит Юнкер. — Не цените преимуществ братского содружества с могущественнейшей и величайшей в истории империей.
— Да, да, конечно, — поспешно поддакивает парикмахер, пытаясь перевести разговор на другую тему.
Но Юнкеру не легко заткнуть рот. Он продолжает изливать свою злобу. Окружающие молчат. А он разглагольствует о войне с большевизмом, с красной чумой. Говорит с проклятых богом евреях, повинных во всех земных бедствиях. У парикмахера совсем жалкий вид. Наконец Юнкер побрит и, приосанившись, как подобает представителю расы господ, выходит из парикмахерской.
Мартин в восторге от всего того, что ему довелось услышать в парикмахерской, и слово в слово пересказывает это матери.
Ему все больше и больше нравится торговец, который высказал все, что на уме у остальных. Но потом другие впечатления вытесняют стычку в парикмахерской.
Лаус так и не нашел работы, и мало-помалу они с Гудрун свыклись с мыслью, что ему придется ехать на работу в Германию. Они утешались тем, что ему будет там не хуже, чем другим.
Отчасти Лауса толкнула на этот шаг его теща, которая заявила, что думала, раз он берет Гудрун в жены, то будет о ней заботиться. И отчего, мол, он воображает себя слишком важным барином для работы в Германии, коли родной отец Гудрун не считает зазорным там работать? Чем кормиться милостью семьи, лучше бы Лаус вел себя, как подобает мужчине. Ничего не скажешь, теща Лауса умела внести ясность в любой вопрос. Но и Якоб не уступал ей в этом.
— Каждый рабочий, который едет в Германию, поставляет нового солдата в армию фашистов, — заявил Якоб сыну. — Ты разве не понимаешь, что помогаешь этим скотам выиграть войну?
— Но если я не пойду на эту работу, мы с голоду умрем, — оправдывался Лаус, не зная, кого ему слушать.
— Какое нам дело до всей этой войны и политики, — сказала Гудрун. — Нам и без них горя хватает. Каждый заботится о своей семье, и никто не вправе нас этим попрекать. — И она ушла сердитая и обиженная. Легко ли им с Лаусом расставаться! Об этом небось никто не думает.