Послышались крики, обрывки слов, крепкая ругань. Тысячи людей, шедших в хвосте колонны, настороженно прислушивались к шуму, походившему на рычание разъяренного зверя.
— Пристукнем предателей! — донесся чей-то отчаянный возглас.
— Но ведь у них оружие!
— А ну как они приведут немцев…
— Чего мы стоим, разинув рты? Вперед!
— У них ведь есть приказ — они не могут ослушаться!
— Эй, вы, остолопы в касках! Только посмейте тронуть кого-нибудь! Костей не соберете!
Навстречу кузнецам, идущим впереди колонны, выходит полицейский комиссар, отдает честь — рука в белой перчатке взлетает к козырьку.
— Глядите, Хольгер толкует с самим комиссаром!
— А кто такой Хольгер?
— Наш вожак!
Полицейский комиссар торопливо размахивает руками в белых перчатках, куда-то показывает и нервно жестикулирует, а толпа между тем угрожающе прибывает. Мартин вьюном крутится среди взрослых. Никогда еще он не бывал в такой заварухе. До чего же здорово! Вот он уже В двух шагах от самого Хольгера и полицейского комиссара, он наблюдает за ними сквозь щель в плотной стене обступивших их кузнецов.
— Вы что, грозите нам? — спрашивает полицейский комиссар, раздраженно оглядывая собеседника. Он бледен, в глазах его мечется страх.
— Все равно выйдет по-моему, — говорит Хольгер. — Отвечайте: согласны вы добровольно дать нам дорогу или прикажете выдворить вас отсюда силой?
Хольгер толкует с комиссаром, не переставая теребить руками волосы. Он тоже бледен. Молча стоят вокруг него рабочие, с ненавистью глядя на полицейского.
— Вы бы лучше вчера смотрели за тем, что творилось на лугу! Да только тогда вы не больно старались, там ведь работали ваши приятели, — раздельно произносит один из кузнецов.
Комиссар злобно сверкает глазами, затем резко поворачивается на каблуках и отходит. А Хольгера поднимают на руки товарищи, чтобы все могли видеть его. Он ладный парень, Хольгер, с большой головой на крепкой шее и сильными мозолистыми руками. Он стал вожаком всей колонны. Понимает ли он, какую великую власть над людьми он приобрел?
— Слушайте, соотечественники! — кричит он. — Слушайте! Полиция не станет останавливать нас!
— А это ей все равно бы не удалось! — звонко откликается чей-то молодой голос.
— Придержи язык, шалопай! — обрывает его кто-то.
Хольгер поднимает руку. Люди начинают шикать друг на друга, наконец водворяется тишина. Полицейские угрюмо наблюдают за происходящим.
— Сейчас мы почтим память нашего убитого брата и соотечественника, — объявляет Хольгер. — Все мы пойдем к его могиле. Но помните: я обещал полиции, что на кладбище не будет никаких беспорядков.
— Нас слишком много! Мы просто сметем всех полицейских! — раздаются крики.
Между тем полицейские ретируются. Огромная толпа выстраивается в колонну по два человека в ряд, и шествие направляется к кладбищу. Десятки венков, сотни букетов из живых цветов вскоре покрывают могилу убитого и соседние могилы. По кладбищу медленным шагом проходят рабочие. Лица у всех сосредоточены и серьезны. Люди неловко мнут в руках кепки.
Вот он лежит, старина Хотер. Его убили и похоронили, как преступника, но за всю историю города никогда еще не бывало здесь такой огромной, нескончаемой похоронной процессии… Когда спустя час прикатили на грузовиках немцы, у могилы все еще стоили, ожидая своей очереди проститься с покойным, тысячи людей. Немцы стали разгонять их ударами прикладов. Они заперли кладбищенские ворота и установили на кладбище пулеметы. Вопили и ругались они, точно буйнопомешанные.
С помощью нескольких сотен солдат они очистили кладбище и все улицы вокруг. Но тут вдруг в толпе появились листовки, они быстро переходили из рук в руки. В листовках было всего два слова: «Всеобщая забастовка».
Когда мужчины разошлись по домам, на улицу вышли женщины. Они взяли с собой сумки и корзины: надо было запастись продуктами, никто ведь не знал, как долго продлится стачка.
Карен послала Мартина в овощную лавку за картофелем и помидорами, сама же пошла в булочную, она хотела достать ржаного хлеба. И то и другое оказалось нелегким делом-всюду толпились люди. На улице перед каждой лавкой стояла огромная очередь.