— Нет, немцы намерены показать нам, что будут поступать по всей строгости. Они добиваются, чтобы здесь была тишина и порядок, а коммунистов и разных голодранцев хотят поставить на место.
— Что ж, может быть, немцы по-своему правы…
— Если не вставлять немцам палки в колеса, они очень обходительны, вот только евреям спуску не дают, но кто станет жалеть евреев?
— Да что там, — отозвался хозяин, — я, к примеру, ничего не имею против евреев, да и против немцев тоже. Я занят своей торговлей, и пока мне не мешают зарабатывать деньги, мне все равно, что творится кругом. Пусть другие ссорятся и дерутся, пока не перебьют друг друга, мне-то что за дело? Да, кстати, в ближайшее воскресенье состоятся скачки, у меня есть на примете хорошая лошадка. Хочешь, поставим на нее пополам?
— Мартин, где ты? — раздался голос фрекен Исхей.
Сидя на велосипеде и неторопливо нажимая на педали, Мартин продолжал размышлять. Он никак не мог привыкнуть к мысли, что хозяин и его приятель оказались совсем другими людьми, чем Якоб и его друзья. Те двое — лицемеры: когда они стоят за прилавком и стараются сбыть товар, они говорят одно, а встретившись наедине в задней комнате при магазине, говорят совсем другое. Хозяину и его приятелю наплевать на восьмерых ребят, приговоренных к смертной казни; им бы только курить сигары, пить пиво и вообще жить, не зная забот, пока их шкура цела. И они еще гордятся этим, считают свою трусость добродетелью, образцом буржуазной морали!..
Красный Карл сдержал слово: вечером в доме Якоба закипела работа. Сначала Карл долго печатал текст на восковке, а после ужина все уже было готово к выпуску специального номера подпольной газеты, призывавшей жителей города выразить солидарность с осужденными на смерть патриотами.
В то время как обитатели дома вычерпывали воду ведрами и лопатами, Якоб включил радиоприемник на полную мощность, чтобы заглушить монотонный рокот печатного станка.
Все новые листы бумаги покрывались черными знаками, в квартиру поднимались какие-то молодые люди с сумками и уносили с собой свежеотпечатанные номера газеты. Вагн все время стоял на лестнице, готовый предостеречь своих, если что случится. Он весело болтал с соседями, выгребающими воду из квартир, и не скупился на шутки. Карен заметно нервничала, она без конца сновала вокруг станка, помогая мужчинам. Вся эта затея была ей не по душе, но она старалась не показать виду.
— Завтра к утру мы уберем отсюда эту штуку, — ласково сказал ей Карл.
Глава шестнадцатая
По вечерам на улицах появлялись немецкие патрули. Каждый патруль состоял из четырех человек. На солдатах были зеленые стальные каски и мундиры с коричневыми отворотами, у каждого красовалась на шее цепочка с маленькой табличкой. У первых двух солдат были пристегнуты к портупее тяжелые пистолеты, а те, что шли сзади, были вооружены автоматами, и на поясах у них висели ручные гранаты.
Они молча проходили по улицам, и казалось, что круглая, яркая луна скрывается от них, прячась за облаками, торопливо скользящими по осеннему небу. Временами немцы останавливались в тени какого-нибудь подъезда и подолгу стояли там, вслушиваясь в тишину. Иногда они задерживали случайных прохожих, требуя у них документы. Топот немецких сапог гулко отдавался по мостовой, и люди боялись показаться на улице.
Каждую ночь по городу проезжал, охотясь за патриотами, желтый фургон гестапо. Гестаповцы врывались в квартиры, поднимали с постели сонных людей. Они избивали мужчин на глазах у жен и плачущих детей, а затем уволакивали туда, где их ждали новые истязания, а быть может, и смерть. Лишь в двух-трех случаях бедняги возвратились назад — видно, гестаповцы поняли, что схватили не тех…
У ворот каждой фабрики тоже стояли немецкие солдаты, вглядываясь в ночь. Иногда они прятались за баррикадой из наваленных мешков с песком, между которыми были установлены пулеметы; там они и лежали, перешептываясь и дрожа от холода. Круглые сутки им приходилось быть настороже, в любую минуту могли нагрянуть «проклятые диверсанты», как знать, может, они уже в пути, может, придут завтра, а может быть, никогда. Трудно приходилось немцам. Где бы они ни показались, они всюду чувствовали на себе взгляды, горящие ненавистью. Они знали, что чьи-то крепкие руки, нетерпеливо сжимая оружие, дожидаются своего часа. Немецкие солдаты ходили взад и вперед по мостам, прислушиваясь к каждому всплеску воды и высматривая во мраке черные тени неведомых им людей. Они беспрерывно прохаживались вдоль железной дороги, то и дело перекликаясь друг с другом, и все равно чуть не каждую ночь взрывались бомбы, а поезда сходили с рельсов и опрокидывались наземь; всякий раз оказывалось, что под покровом темноты разобрана часть пути. И только когда начинало светать, немцы облегченно вздыхали — впереди передышка.