Разоруженных эсэсовцев уже давно заперли в подвале, где им не угрожал предстоящий взрыв. Главного инженера тоже снесли к ним, он все еще не пришел в себя. Оружие, взятое на заводе, погрузили на машину Каструпа.
Красный Карл метался по двору, точно одержимый, его помощники закладывали взрывчатку в указанных им местах, и он собственноручно присоединял к ней шнур. Бойцы трудились так, что пот градом стекал с их лиц, смешиваясь с потоками дождя.
Завидев Фойгта с Якобом, Красный Карл выпрямился:
— Через пять-шесть минут мы будем готовы. От электростанции не останется камня на камне. Хорошо бы также взорвать вон те станки, учитывая, что их трудно заменить. А у вас как дела? Порядок? Оружия не оставили?
— Нет, — сказал Фойгт, — все в порядке.
Отойдя в сторону, они стали ждать. Шел дождь. Якоб достал карманные часы.
— Мы не пробыли здесь и получаса, — объявил он.
Фойгт концом сапога отбросил в сторону гильзу.
— В самом деле? — удивился он. — А мне показалось, мы торчим здесь целый день.
Взглянув на Якоба, он сказал:
— Можешь выбросить эту фуражку, теперь уже незачем выдавать себя за санитара.
Оба умолкли, вспомнив о погибшем мальчике. Немного погодя Фойгт спросил:
— Можно у вас сегодня переночевать?
— Конечно, можно, — ответил Якоб.
Медленно тянулось время, долго-долго Карен с Мартином стояли лицом к стенке. Вдруг Карен глубоко вздохнула и, обернувшись, устало опустила руки.
— Мне надоело стоять у стенки, — сказала она. — Я хочу сварить кофе, не согласятся ли господа выпить со мной по чашке?
Вслед за матерью Мартин тоже отвернулся от стены.
— А ну, живо повернись назад, старуха! — заорал Юнкер и, вытащив револьвер, замахал им перед лицом Карен.
Мартин задрожал всем телом; глядя на револьвер, он подумал: «Сейчас я вырву у него оружие и всажу ему пулю в лоб». Но тут Юнкера схватил за руку немец, тот самый, что все время кашлял.
— Брось, — сказал он. — Фрау хочет угостить нас кофе, что ж тут плохого?
Немцы получили по чашке кофе и после этого заметно смягчились. Один из них даже сказал по-немецки:
— Беспорядок, знаете, это не так страшно, вы быстро все уберете!
— Что такое он говорит? — спросила Карен.
— Он говорит, что беспорядок — это не так уж страшно, — перевел Мартин.
— Ну, конечно, — кивнула мать.
Немцы похвалили также ванильный пирог, который испекла Карен. Один Юнкер отказался от всего и, сидя в стороне, с ненавистью глядел на мать и сына. Не дожидаясь приглашения, он допил последнюю бутылку пива.
Грохнул взрыв на «Алето» и разнесся по городу, сотрясая все улицы и дома. Тарелки в буфете и те зазвенели. Опустив на стол чашки с дымящимся кофе, немцы прислушались.
Юнкер швырнул бутылку на пол, вскочил на ноги, бледный как мел.
Взрывы продолжали грохотать, и при каждом взрыве немцы едва заметно вздрагивали.
— Лидице, Орадур — вот что надо этой сволочи! Вот единственное, что они понимают! — прошипел Юнкер. Резко повернувшись к Мартину и Карен, он завопил: — А ну, к стенке, живо! Не желаю глядеть на ваши жидовские морды! Довольно церемоний!
Матери и сыну пришлось повиноваться.
— Стой как следует, балбес! — тут же крикнул Юнкер и больно стукнул Мартина по затылку, так что тот ударился лбом о стенку.
Долго-долго продолжалась эта пытка. Наконец Юнкер сказал по-немецки:
— Пойдем отсюда! Негодяев предупредили, не то они уже давно были бы здесь!
— Гм, да, пожалуй, — откликнулся немец и, кашлянув, сплюнул в умывальник.
— Что они говорят? — шепотом спросила Карен.
— Кажется, уходят, — шепнул Мартин. В дверях Юнкер обернулся и крикнул:
— Мы спустимся вниз и там подстережем вашего сына! Мы застрелим его, как только он покажется! Размозжим ему голову, так что кровь брызнет на стены дома! Ха-ха-ха… А вы, мокрицы несчастные, не сходите с места, а не то мы вернемся и вспорем вам животы!
Злобно смеясь, он закурил новую сигарету и вышел, не затворив за собой дверь.
Якоба и в самом деле предупредили, что ему нельзя возвращаться домой. Жители заднего двора расставили своих часовых по всему кварталу.
Пересекая двор, четверо гестаповцев не подозревали, что шагают по краю пропасти, — дула двух автоматов неотступно сторожили их. Если бы они взяли с собой заложников, им бы несдобровать.
Последние два часа весь двор жил в неослабном напряжении, казалось, бешено колотилось одно огромное человеческое сердце.