Поднявшись в свою квартиру, Якоб сказал домашним:
— Мы с радостью застрелили бы этих четырех бандитов, но сперва надо было увезти отсюда вас обоих! Кроме того, я боялся, как бы они не учинили расправу над нашими соседями!
Увидев, что творится в доме, он окончательно рассвирепел:
— Гады проклятые! Знал бы я это раньше, я погнал бы их наверх прикладами и заставил все убрать. — Вот свиньи!
— Где Вагн? Скажи, не случилось ли чего с ним? — спросила Карен.
— Вагн в безопасности, — успокоил ее Якоб. — Мы послали своего человека в пивную, там он и сидел, твой Вагн, и ворковал со своей Пией. Девушка сразу же закрыла лавку, они сели в поезд и уехали в Хадсунд, к ее родителям.
— Вот это хорошо! — вздохнула Карен.
— Но вам тоже больше нельзя здесь жить, — сказал Фойгт.
— А куда же нам деваться? — спросила Карен, оглядывая свое разгромленное жилье. Она сразу же засуетилась и начала прибирать, а Мартину велела повесить одежду на плечики. Постучались соседи, предлагая свою помощь. Соседка зашла на кухню и тут же выскочила оттуда с криком:
— Боже пресвятой, Карен, неужто ты поила этих гадов кофе?
Хотя они были измучены тяжким потрясением, женщины рассмеялись и весело болтая, принялись за дело.
В тот же вечер друзья снесли в машину белье, одеяла и другие вещи Карлсенов, и они побрели по мокрым от дождя улицам к Гудрун.
Там их ждала добрая, сердечная встреча.
Отныне у них больше не было своего дома. И все же их не покидало ощущение счастья. Карлсенам отвели комнату, в которой стояла всего одна кровать. Мартину пришлось спать на полу, завернувшись в коврик.
Когда все легли, Карен прошептала:
— Только сегодня я поняла, что не все потеряно в моей жизни. Лауса нет — это так, но у меня остались два младших сына, и ты остался со мной, мой Якоб!
Муж и жена поцеловались.
Мартин в темноте заморгал глазами, которые неизвестно почему предательски увлажнились. Немного погодя Карен прошептала:
— Кажется, мальчик заснул. Да, мальчик спал крепким сном.
Глава двадцатая
Вот он! Держи его! Это один из них! — раздались крики.
Толпа разъяренных людей — многие в замасленных рабочих спецовках — бросилась вдогонку за человеком, на которого пало подозрение.
Беглец — высокий, худой, темноволосый, в поношенном костюме — мчался, не разбирая дороги. Лицо его было искажено страхом. Волосы влажной прядью свисали на одно ухо. Судорожно пригнувшись, он тяжело и прерывисто дышал открытым ртом. Все так же бегом он пересек пустынную площадь, но, споткнувшись о край тротуара, беспомощно взмахнул руками и, не проронив ни единого звука, растянулся на каменной мостовой.
Площадь огласилась торжествующими воплями преследователей, которые приближались с молниеносной быстротой.
Но долговязый снова вскочил на ноги, голова его резко дернулась в сторону — то ли он хотел увидеть своих врагов, то ли просто шею свела судорога. Быстро оглянувшись, он снова помчался вперед с невероятной скоростью.
— Хватай преступника!.. Держи собаку!.. — раздавалось за его спиной.
Вдогонку ему полетели тяжелые камни, но ни один из них не достиг цели. Полы его куртки взметнулись, как крылья, когда он исчез за поворотом. Спустя несколько секунд, когда преследователи добежали до угла, беглеца уже и след простыл, на улице не было ни души.
— Что за чертовщина!
— Куда он спрятался?
— Сейчас мы его найдем!
Высокий, широкоплечий кузнец охрипшим голосом отдавал распоряжения. Маленькие группы по три-четыре человека начали обшаривать дворы и парадные. На улицу вышли владельцы лавок и магазинов. Каждый из них был подвергнут строгому допросу — не видел ли он, куда спрятался долговязый. Но те только пожимали плечами и качали головой. Патрули возвращались из подъездов и дворов, растерянно разводили руками. Досада охватила всех. Кузнецы сели на ступеньки у подъезда и закурили. Пальцы их оставляли черные отпечатки на белой папиросной бумаге. Кузнецы нетерпеливо постукивали по мостовой самодельными дубинками — кусками резинового шланга, залитыми свинцом.
— Пошли дальше!
— Но ведь он должен быть здесь, чудес не бывает!
— Еще успеем схватить его!
— Вот он! Вот он! — послышались возгласы, и несколько человек выбежали из парикмахерской, волоча отчаянно упиравшегося человека. На крики сбежалась толпа, зажужжала, словно улей. Беглецу удалось за этот короткий промежуток времени стать почти неузнаваемым. На шее у него болталась большая салфетка, а лицо было наполовину скрыто пышной бородой из мыльной пены. Он вопил, что ни в чем не виноват, и требовал, чтобы его отпустили. Объятый ужасом парикмахер тоже выскочил на улицу и попытался было возражать против расправы с его клиентом. Он тотчас же получил удар в солнечное сплетение и попятился назад в свою парикмахерскую. Беглеца схватили цепкие руки, и несколько дюжих кулаков принялись усердно обрабатывать его физиономию. Мыльная пена летела в разные стороны, словно снежные хлопья. Казалось, удары кулаков заглушили все остальные звуки.