Так он и лежал теперь — человек, которому ни до кого не было дела — ни до евреев, ни до нацистов; тот самый, что говорил: пусть другие дерутся и убивают друг друга, а мне на все наплевать. Выходит, тот, кто прячется от жизни, кто хочет быть в ней сторонним наблюдателем, все равно расплачивается за зло, которое творят другие.
Глава двадцать первая
К рождеству 1944 года немецкий генерал фон Рунштедт предпринял наступление на Западном фронте. Немцам удалось прорвать фронт союзников, и в начале января американским войскам пришлось туго.
В связи с этим ускорили свое весеннее наступление русские. Красная Армия лавиной обрушилась на германские войска, в несколько недель освободила Польшу и прорвалась к Одеру. Отсюда русские повели свою мощную атаку на Берлин. Стремясь задержать русских, немцы перебросили на восток подкрепления с Западного фронта. Рождественское наступление фон Рунштедта захлебнулось.
Возобновив продвижение вперед, американцы прорвались к Рейну, их нескончаемые танковые колонны шли по мостам, которых немцы не успели взорвать.
На востоке вдоль реки Одер русские сконцентрировали десятки тысяч тяжелых танков, огромные артиллерийские силы и миллионы солдат. За два года солдаты Красной Армии отбросили нацистские орды на три тысячи километров по фронту протяженностью в тысячу километров. Теперь они подошли к конечной цели великого похода — к воротам Берлина.
Две сильнейшие армии, равных которым не знала история, точно две гигантские железные клешни, сомкнулись вокруг преступного нацистского государства. В подвале имперской канцелярии Гитлер скулил, как паршивый пес, учуявший близкий конец.
В Дании патриотов привязывали к деревянным столбам и убивали. Предатели из «вспомогательной полиции» хватали случайных прохожих на улицах и в переулках, в парадных и на лестничных площадках и расстреливали на месте. И все же каждую ночь взрывались бомбы на предприятиях, выполнявших заказы вермахта.
Борьба за свободу переросла в настоящую партизанскую войну, патриоты сплошь и рядом досаждали немцам средь бела дня.
Железные дороги вышли из-под контроля немцев; хотя повсюду вдоль полотна стояли немецкие часовые, бомбы летели одна за другой, точно бусинки с лопнувшей нитки.
Агентурная сеть гестапо тоже начала таять — многих шпиков уничтожили патриоты. Беспощадная борьба вошла в быт. Люди не оплакивали свою долю, лишь жадно ловили любой проблеск надежды. И хорошо, что они не позволяли себе раскисать, потому что надо ведь было жить и делать свое дело, хоть их душила безработица и голод, хоть их подстерегали грабители и убийцы, безнаказанно орудовавшие в городе.
Тяжелее всего было переносить голод. Фашисты вывозили из страны все продовольствие; датчане толковали: один лишь сухой хлеб да картофель остались нашим детям, а скоро, видно, и того не станет…
— Не знаю, как бы я прокормила вас, если бы не Пия, — часто говорила Карен.
Пия всякий раз, зайдя навестить будущую свекровь, приносила с собой разную снедь.
— Вот яйца, — объявила она на этот раз, вынимая продукты из сумки, — а вот немного деревенского масла. И вот еще курица. Вагн велел кланяться вам и передать, что он сам зарезал и выпотрошил ее.
И Пия положила на стол жирную курицу.
— Какое богатство! — радостно сказала Карен. — Какая роскошь, просто глазам своим не верю. Да только, девочка дорогая, чем же мы сможем отплатить тебе за все? Ведь ты всегда что-нибудь нам приносишь.
— А ты угости меня чашкой кофе, вот и будет мне награда, — смеясь, отвечала Пия.
— А как поживает Вагн? — спросила Карен, расставляя на столе чашки.
— Ему у нас хорошо. Отец с матерью полюбили его, он мог бы, конечно, заняться хозяйством и жить, как все люди, но такая жизнь не по нем… Только бы скорее кончилась война, мы сразу поженимся и опять станем работать!..
— Ничего… все еще обойдется, вот увидишь.
— На днях я присмотрела такое славное маленькое кафе, просто золото. Но потом я подумала, что хозяином должен быть Вагн, а ему сейчас нельзя просить лицензию. Одним словом, пока об этом нечего и мечтать.
— Знаешь, Пия, мы не ели курятины вот уже три года, представляешь, как обрадуются мужчины…
— О боже мой, так ешьте на здоровье, курица хорошая, вскормлена на чистом зерне. А еще отец велел сказать, что скоро зарежет свинью, и тогда уж я принесу вам кусочек получше.
— Все-таки, Пия, мне хотелось бы заплатить за все продукты. У нас есть деньги, хоть Якоб сейчас и не может работать; ведь его товарищи складываются и приносят ему, вот какие они славные!