— Черт побери, — сказал ему Фойгт, — нельзя без конца держать оружие в булочной!
И тут вдруг раздался такой стук в дверь, что оба они сразу все поняли.
— Кто там? — крикнул Фойгт. Ему ответили автоматной очередью. Фойгт тотчас же схватил свой автомат, вставил обойму и дал ответную очередь. Завязалась ожесточенная перестрелка. Помощнику пекаря удалось пробраться на чердак и убежать по крышам. Фойгт успел крикнуть парню, что сейчас последует за ним. Но его ранило, и он был не в состоянии двинуться с места. И все же он продолжал обороняться в течение получаса. Люди, жившие по соседству, рассказывали потом, что два гестаповца были убиты в перестрелке.
Фойгта все же схватили и увезли в гестапо. Два дня о его судьбе ничего не было известно, а затем в больницу привезли труп без одежды — какой-то крестьянин нашел его на своем заснеженном поле поблизости от проезжей дороги. В больнице труп опознали, убедились, что это Фойгт. В теле у него сидело двенадцать пуль, но врач сказал, что умер он от пыток. Видно, гестаповцы совали дула револьверов в раны Фойгта. В одной из ран торчал окурок сигареты. Хоронили Фойгта ночью, на кладбище, и Красный Карл произнес речь над его могилой.
Никто больше ничего не стал спрашивать. Когда Якоб умолк, в комнате надолго воцарилась тишина. Но и позднее, когда молчание было нарушено, никто не произнес имени Фойгта.
Якоб совсем потерял покой — он перестал есть и день ото дня заметно худел. По ночам он не спал, ворочался в постели с боку на бок или лежал неподвижно, уставившись в темноту воспаленными от бессонницы глазами, и лихорадочно обдумывал все одно и то же.
Временами он вставал, наливал себе воды и пил, затем грузно опускался на стул и долго сидел, уронив голову в ладони. Потом он закуривал и с сигаретой в зубах метался от стены к стене, точно затравленный волк.
— Ступай ложись, — ласково говорила ему Карен, — может, тебе удастся заснуть…
— Да, да, сейчас лягу, — отвечал он.
Он зажигал новую сигарету и ложился в постель, даже не натянув на себя одеяло. Так он лежал, слушая тиканье часов во мраке. Потом он гасил сигарету и поворачивался на бок с твердым решением заснуть. Возможно, ему и в самом деле удавалось задремать, но он тут же просыпался, словно его толкнули в спину. До предела напрягая зрение и слух, он старался услышать, увидеть, не поднимается ли кто по лестнице, не зажгли ли в нижнем этаже свет, но все звуки заглушало тиканье проклятого будильника, которое отдавалось в его ушах адским грохотом, точно кто-то ударял молотом по железному листу.
Мысли Якоба беспрестанно кружили вокруг одного: надо что-то предпринять, что-то надо сделать. Карен ухаживала за ним, как могла, старалась кормить его получше, даже поила его по вечерам пивом, но он словно не замечал всего этого. Лицо его осунулось и постарело, временами у него непроизвольно подергивались углы губ. Он почти не разжимал рта. Даже передачи английского радио не вызывали у него прежнего интереса. Смерть Фойгта не давала ему покоя.
Однажды Мартин забежал после занятий домой, чтобы оставить портфель и перекусить до работы. Дома был Якоб — он брился. Мартин удивился, что застал отца дома в такое время дня, но ничего не сказал, а только исподтишка наблюдал за ним. Побрившись, Якоб протер лицо спиртом и глицерином. Было видно, что он побывал у парикмахера, его волосы были коротко подстрижены.
«Значит, он сегодня не ходил на работу», — подумал Мартин. Он едва не улыбнулся при мысли о том, что Якоб способен отлынивать от своих обязанностей.
— Разве тебе не пора к Борку? — спросил Якоб, бросив взгляд на будильник.
— Сейчас иду, — ответил Мартин, но не торопился уходить.
Якоб собрал бритвенные принадлежности и положил на место, вытер тряпкой стол, затем достал из комода чистую рубашку и надел.
Подойдя к подоконнику, он вдруг поднял его; под ним открылся тайник, о существовании которого Мартин не подозревал. Вынув оттуда два пистолета, Якоб положил их на обеденный стол, разобрал, проверил, все ли в порядке, затем снова собрал.
— Не загораживай мне свет, — сказал он Мартину, заметив, что сын тянется к нему через стол.
В руках у Якоба был тяжелый кольт; рядом на столе лежал плоский браунинг. Якоб повесил кольт через плечо, а поверх надел жилет и пиджак. Браунинг он сунул в один карман, в другом же спрятал горсть патронов для кольта.
Мартин глядел на него, широко раскрыв рот.
— Поди сюда, — позвал Якоб, ласково взглянув на сына.
Положив свою большую руку на плечо Мартина, он сказал:
— Ну, я пошел… Если не вернусь, позаботься о маме… Если же вернусь, считай, что этого разговора не было. Прощай, мой мальчик.