В комнате стало вдруг совсем тихо. Мартин продолжал возиться с постельным бельем, которое надо было побыстрее свернуть и увязать в тюк. Дядя Вигго уставился в чашку, сжимая ложку побелевшими пальцами.
— Однако злой у тебя язык, сестра, — проговорил он.
— Правда глаза колет, — сказала Карен. — Конечно, я сестра тебе, но все же я еще не ослепла. Муж мой — добрый и честный человек, а потому мне сейчас особенно хорошо видно, какой ты подлец.
Заглянув сестре в глаза, Вигго побледнел еще больше, но Карен не отставала.
— Ты всегда был слабохарактерный, Вигго, — продолжала она, — но с тех пор как ты стал водиться с нашими местными бонзами, ты стал еще и вертким и скользким, как угорь, — видно, от них заразился. Когда-то я радовалась, что ты перестал пить, но, пожалуй, ты все же больше нравился мне, когда был пьянчужкой; тогда мы хоть знали, чего от тебя ждать!..
— Не понимаю тебя!.. — замотал головой дядя Вигго.
— Неправда, — перебила Карен, — ты все отлично понимаешь! И я скажу тебе: придет день, когда ты снова не захочешь знаться с теми, кто, не щадя своей жизни, сражался с немцами!..
— Уверяю тебя: я готов признать — и делаю это совершенно искренне, — что коммунисты показали себя лучшими защитниками демократии…
— При чем тут коммунисты! — воскликнула Карен. — Да и кому нужны твои уверения, Вигго! Я ведь слишком хорошо знаю тебя и вижу тебя насквозь. Никчемный ты человек!
— Я прекрасно понимаю, Карен, что ты слишком много пережила и нервы у тебя не в порядке. Но я вовсе не хочу ссориться с тобой, ты же моя единственная родня, — отвечал дядя Вигго.
— Тебе следовало бы знать свое место! — заключила Карен. — Сегодняшний праздник не для тебя и не для твоей компании!
— Возможно, ты права, — сказал Вигго, — да только я… из самых добрых побуждений…
Вскоре после этого он ушел. На лице его не осталось и следа от прежнего восторженного выражения.
После ухода Вигго Карен с Мартином энергично взялись за упаковку вещей, чтобы можно было уехать, как только придет машина. В полдень Карен приготовила бутерброды и послала Мартина отнести их отцу.
— Здесь так много еды, что он сможет поделиться с Вагном, — сказала она.
Солнце, уже стоявшее высоко на небе, жарко припекало. На другом конце улицы Мартин увидел большой грузовик, окруженный плотной толпой.
— Что случилось? — спросил Мартин у какого-то паренька.
— А тут в доме один гад живет, сейчас его выведут, — ответил тот.
Толпа волновалась. Из передних рядов понеслись крики:
— Сволочь! Собака! Предатель!
Из темноты парадного вынырнул высокий человек, за ним вышли два вооруженных парня. Человек шел с поднятыми руками; казалось, они застыли в судороге, а голова почти совсем ушла в плечи.
— Уберите его к чертовой матери, пусть не поганит нашу улицу!
— Расстрелять его на месте!
Ухмыльнувшись, парни переглянулись и слегка подтолкнули арестованного вперед. Он был в черном костюме и рубашке без воротничка, в глазах его застыл ужас, он еле передвигал ноги, страшась приблизиться к разъяренной людской толпе. Один раз он даже с умоляющим видом обернулся к одному из сопровождавших его парней и тихо шепнул что-то. Мартин протиснулся в самый первый ряд, на какую-то секунду его глаза встретились с глазами предателя, но тот сразу же отвел взгляд. Мартину стало так противно, точно он прикоснулся к дохлой крысе. Он долго молча глядел вслед арестованному. Рядом с ним люди кричали:
— Сволочь! Изменник! Расстреляйте его! — и плевали предателю в лицо.
Тот пытался было стереть плевки, но из толпы тотчас закричали:
— А ну, хватит утираться! Руки вверх, фашистская сволочь!
— Вперед! — приказал ему боец Сопротивления, он старался удержать наседающую толпу, чтобы дать возможность арестованному взобраться на грузовик.
— Расстреляйте его! Да расстреляйте же! Гада этакого! — кричали люди.
— Обязательно! — пообещал боец, вскакивая в кузов. Грузовик отъехал. Вслед ему понеслись гневные крики и проклятия.
Переходя площадь у ратуши, Мартин увидел, что на фасаде ее вывешены три огромных флага — английский, русский и американский.
Мартин без особого труда пробрался в здание школы. Для этого надо было лишь протолкаться сквозь толпу, обступившую школьный подъезд. У входа в школу стоял часовой. Мартин сказал ему, что он сын Якоба Карлсена, и его тотчас провели через двор и проводили в пустой класс, где за длинным столом сидели Якоб и Красный Карл. Кругом стояло множество вооруженных бойцов с такой же трехцветной повязкой на рукаве. Одни, прислонившись к подоконнику, торопливо жевали бутерброды, другие, сидя на стульях, курили трубку и оживленно толковали о чем-то, перебивая друг друга. Все они успели обрасти бородой, и видно было, что они не спали много ночей.