Вся семья просто рот разинула, когда Вагн приобрел вдруг парусник — такие игрушки водились только у людей с достатком.
— Они теперь упали в цене, — сказал Вагн, — потому что немцы перекрыли фьорд. Но ведь это не навечно, после войны парусники подорожают не меньше чем вдвое. Я, может, куплю еще один.
— Где, черт возьми, ты научился этой пакости, парень? — сокрушался Якоб.
— Своим умом дошел, — отвечал Вагн. — Невелика премудрость, надо только уметь надувать дураков. Я всучу покупателю какое хочешь дерьмо, лишь бы оно было в хорошей упаковке.
— Как знать, может ты и впрямь наделен даром выжимать воду из камня, который нам, грешным, и на куски-то разбить не под силу, — говорила Карен.
* * *От Лауса очень давно не было вестей — он не отвечал на письма, которые посылали родные. Это было на него непохоже.
Карен беспокоилась, ей часто снилось, что сын попал в беду, и она считала это дурным предзнаменованием. Вдобавок ее часто мучила икота.
— Я нужна Лаусу, — говорила она тогда. — Он вспоминает обо мне. Боюсь, не случилось ли с ним чего.
— Ну вот, — говорил Якоб, — всюду тебе мерещатся дурные знаки. Да письма Лауса, наверно, просто пошли ко дну вместе с транспортом, который их вез, а может, в почтовый вагон попала бомба. Только и всего.
Но втихомолку Якоб стал справляться у знакомых, родственники которых тоже работали в Германии. Однако те по-прежнему получали письма. Якоб ни слова не сказал жене, но на сердце у него было тревожно.
Карен знала, что от отца Гудрун письма приходят как ни в чем не бывало.
— Что бы это значило? — вздыхала Карен.
Теперь у нее всегда были красные глаза. Но плакала она украдкой, когда ее никто не видел.
— И сегодня опять нет письма, — говорила она Якобу, когда он возвращался с работы. Эта мысль ни на минуту не покидала ее. Мартину приходилось каждый день ездить на велосипеде к Гудрун, чтобы узнать, нет ли новостей. Но он возвращался ни с чем.
— Что могло случиться? — терзалась Карен.
В самом деле, что могло случиться? Может, Лаус погиб во время бомбежки и погребен под развалинами? Или, может, попал из-за какой-нибудь безделицы в один из страшных концлагерей? Никто не решался строить догадки и предположения, словно боясь искушать судьбу.
— А может, он едет домой и просто хочет сделать нам сюрприз? — утешал Ваги, но сам не верил в свои слова.
Глава девятая
Весной Гудрун разрешилась сыном.
— Знаешь, Мартин, Гудрун и Лаусу нынче ночью подбросили сынка! — сообщила Карен.
— А-а, — сказал Мартин.
До этой минуты в его присутствии никто и не заикался о том, что Гудрун беременна, но Мартин, слава богу, не слепой. Гудрун сильно раздалась в талии, стала неповоротливой, а Карен в последние месяцы все вязала маленькие белые кофточки и ползунки. В общем, если взрослые думали, что Мартин ничего не соображает, то они сильно ошибались. Мальчишки на улице очень часто болтали обо всяких таких вещах, но Карен по-прежнему считала сына невинным младенцем. Карен и Якоб не торопились его просвещать, и Мартин делал вид, будто принял слова матери за чистую монету. Ему неловко было сказать, что он уже давно не верит в сказку об аистах и капусте.
Вся семья отправилась в гости к Гудрун поглядеть на новорожденного. Он был весь спеленут, наружу торчали только маленькие ручонки. От него пахло парным молоком, и был он такой тщедушный, что боязно было даже погладить его по щеке. Мартину предложили взять племянника на руки, но он не решился.
А Карен сразу стала нянчить внука.
— Ах, ты! — приговаривала она. — Такой крохотный, беспомощный, но какой красавчик!
Лаус по-прежнему не подавал о себе вестей.
— Странно это все-таки, правда? — говорила Карен мужу.
Дни шли. Мартин вытянулся и окреп.
— Ну и растешь ты, сынок, — говорила Карен. — Гляди, какой верзила вымахал!
Ночью Мартин иногда просыпался от боли во всем теле, такой сильной, точно его пытали.
— Не беда, — говорила мать, когда он ее будил. — Это ты растешь.
В классе Мартин самый рослый и самый сильный. Не многие из его одноклассников решаются ввязываться с ним в драку, а осилить его не удается почти никому. Он скор на всякие выдумки. Товарищи считают его заводилой. «Мартин лодырь», — негодуют учителя, и они правы. Мартина наказывают чаще других, но толку мало, скорее наоборот. Мартин уродился упрямцем, должно быть, в отца, потому-то он так легко вспыхивает. Там, где другие благоразумно отступают, он лезет напролом. Не исключено, что в один прекрасный день он свернет себе шею.