1
Она рассматривала людей, которые всё время кого-то искали в массе абсолютно таких же точно людей, и искренне недоумевала. Позже они приходили к ней парочками, с горящими глазами, и хвастались, мол — нашли! А она не понимала — что нашли? Это платье, пиджак, бутылку вина, стоящую на столе?
— Да нет же, глупая!— смеялись они.
— Друг друга.
А через какое-то время приходили снова, но уже с кем-то другим. И так множество раз. Исключение составляли лишь те, кто однажды уже сделал выбор, и теперь им было попросту лень менять текущую версию партнёра.
А она наблюдала за ними всеми, и в ней росла убежденность, что так не должно быть. Это же бред! Ведь это получается, что можно взять любого — в ужасе думала она. Ведь в мире так много людей! Как, как можно быть по-настоящему уверенным, что нашёл того самого? Перепробовать отношения с каждым в мире мужчиной, к её сожалению, было невозможно в принципе.
И получалось, что все выбирали просто удобный и доступный вариант. Как холодильник. И меняли, если этот метафорический холодильник выходил из строя, и новая модель или марка теперь больше подходила интерьеру их жизни.
А она не хотела в этом участвовать, она не хотела «перебирать» и смиряться, всю свою жизнь терзаясь смутными сомнениями. Или, что для неё было ещё страшнее, свести любовь лишь к удобству.
Иногда она думала, что это всё ей вообще не нужно, она же цельная личность, самодостаточный человек. Но тянущая, гложущая тоска ныла в сердце, заставляя мечтать, желать, нуждаться. Она так хотела любить! Хотела настоящего, реального и единственного. Она хотела абсолютной любви.
2
Он, удерживая кисти её рук в плену, медленно наклоняется и мягко целует её подбородок. Ведёт носом по нему, скуле, зарывается в волосы и глубоко вдыхает.
Затем, добравшись до уха, тихонько дует в него. А она смеётся от щекотки, сгибает ногу в колене в попытке как-то защититься, вертит головой. Он, уткнувшись в её плечо, смеётся.
Когда она успокаивается, он повторяет эту игру. Но вместо дуновения в этот раз касается мочки её уха кончиком языка. Он скользит вверх по изящному изгибу её ушной раковины, шевеля тёплым дыханием короткие тонкие волоски, выбившиеся из причёски.
Она спрашивала себя, как же должно быть, чтобы была уверенность, что он — единственный? Чтобы физически — на уровне законов мироздания — невозможно было такое, что он бы умер, а она осталась зачем-то дышать дальше.
Чтобы быть самобытной личностью, но никогда не одинокой. Чтобы чувствовать и познавать, а рядом был тот, с кем можно поделиться, и он всегда поймет и оценит. Чтобы быть нужной и незаменимой. И «незаменимой» — не как фигура речи, а по-настоящему, чтобы без неё его бы не существовало вовсе.
Она задавалась вопросом: а что вообще существует, в чём она может быть уверенной? И звуки мира, его запахи и дуновение ветра стали ей ответом. Она вдруг остро ощутила, что этот мир и эта жизнь — это и есть действительно единственное, настоящее и неповторимое.
Играя с этой странной мыслью, она попробовала отнестись ко всему вокруг как к целому. Объединив мысленно и материю, и время в некую единую сущность, которая абсолютно точно не она.
3
Он рывком переворачивает её и, тесно навалившись сзади, впечатывает в плоскость стены. Она, сдавленно охнув, не сопротивляется, ждёт.
Чувствует, как его руки, начиная с середины бедра, ведут по ногам вверх, тщательно оглаживая фигуру. Чувствует, как легкая юбка летнего платья, следуя за его руками, поднимается, оголяя её ягодицы. Её это немного смущает, и она усмехается, понимая, как нелепо сейчас это её стеснение.
А его руки уже следуют дальше по спине вверх, позволяя ткани юбки соскользнуть обратно. Тёплые ладони, лаская шею и ключицы, расстёгивают пуговки горловины платья, приспуская ткань и лямки белья слой за слоем, разворачивая её, словно эскимо-мороженое.
Его чуткие пальцы ведут вниз от линии роста волос, чувствительно надавливая и обводя каждый её позвонок.
Она представляла себя центром Вселенной, а саму Вселенную пыталась очеловечить, осознать как возлюбленного. Как любовника. Она старалась ощутить окружающий мир целостной неделимой личностью.