Кот недовольно мяукает, когда я звякаю ключами и быстро всовываю ноги в кроссовки. Лишь бы успеть!
– Осталось… - смотрю на экран телефона. Без пятнадцати пять. - Окей, время есть.
Наспех закрываю дверь и жму на кнопку вызова несколько раз; несколько долгих секунд ожиданий я оглядываюсь на лифт - он такой медленный!
Зайдя внутрь, не могу смотреть в зеркало. В отражении я вижу уставшую, нечесаную девчонку, с тёмными кругами под глазами и опущенными уголками рта. Удосуживаюсь поправить капюшон и выбегаю на улицу. Подальше от этой незнакомки. Хорошо, что больница в пяти минутах от ходьбы - и то за две, если побежать. Добегаю до серого здания и, поднявшись по ступенькам, с размаху открываю дверь. Устало здороваюсь с персоналом – теперь я знаю каждого в лицо. Быстро покупаю бахилы и втискиваю ноги в синие пакеты.
–Чуть не опоздала,- пожурила Евгения Андреевна, с грустью окидывая мою фигуру. Я часто наведываюсь в это заведение, поэтому здесь уже "своя".
– Доделывала работу, а за временем не следила,- оправдалась я, и необъятный стыд накатил волной. Как могла я быть такой несобранной?
–Беги, давай,- сказала медсестра и понимающе похлопала по плечу. - Дам тебе немного времени.
Срываюсь с места, и мимо меня стремительно проносятся знакомые лица - медсестры, врачи, посетители, и бог знает кто ещё. Худые, высокие, толстые и низкие, осунувшиеся и здоровые, все пролетают как один человек. На пути выкрикиваю «спасибо!» Евгении Андреевне и здороваюсь с каждым встречным.
Наконец я дошла. Второй этаж, палата двадцать пять. Останавливаюсь в проеме и боюсь зайти внутрь. Страх сжимает, словно в тисках, и так тяжело дышать этим воздухом – пустым и дезинфицирующим, словно что-то неживое. В палате пусто. Давящая тишина оглушает с первых мгновений. Вдыхаю воздух, пропитанный медикаментами и антисептиком. Я стараюсь неглубоко дышать, потому что мне кажется, что воздух больницы пропитан страхом. В этом отравленном воздухе нет жизни только череда бездушных людей, боящихся вердикта.
Сзади кто-то трогает меня за плечо, и я дергаюсь. Обернувшись, вижу мальчика моего возраста. В пижаме и резиновых тапках, из-под коротких рукавов торчат длинные руки. Сам он бледный, видно, тоже больной. Ни разу его не видела, по всей видимости, он новенький. Меня пугают его серьезные серые глаза: в них чудится не детская усталость. Из-под ресниц он останавливает на мне равнодушный взгляд.
– Она не очнётся,- тихий голос режет давящую тишину, и я невольно отшатываюсь. Не этого ожидаешь услышать от ребенка, которого впервые видишь.
Стараясь держаться уверенно, вызывающе отвечаю:
– Очнётся! И жить будет дольше твоего, мальчик.
Он насмешливо приподнимает уголки рта - будто насмехаясь - и говорит:
– Не уверен, как, впрочем, и ты.
Он разворачивается, будто ставит точку в этом коротком разговоре, и уходит в соседнюю палату, бесшумно закрыв дверь. Словно чтит безмолвную тишину, обрушившуюся на здание. Я могла бы пойти к тому нахалу «в гости» и хорошенько побеседовать с ним, но сил на это у меня нет. Я подхожу к подруге. Такая маленькая, её почти не видно под плотным одеялом; светлые волосы золотыми змейками рассыпались по подушке. Руки сомкнуты на темном одеяле, везде приткнуты длинные трубки с непонятными устройствами. На её отсутствующем лице не проскальзывает ни одна эмоция, как бы сильно я не мечтала. Траур сквозит в комнате холодным ветерком; он звучит в тихом пиликании приборов, замедляет жизнь в палате. Мне так хочется сдернуть эти бесконечные провода, встряхнуть подругу и разбудить, сняв морок. Так хочется увидеть её большие, зеленые глаза, в которых мелькают озорные искры, так хочется зарыться носом в золотые кудри, вдохнуть родной аромат и почувствовать, что она жива.
Палата белоснежная, необжитая. Многочисленные рисунки, плакаты с надписью «Мы верим в тебя!», письма и послания висят на стенах, приклеенные и пришпиленные. И везде - висят ли, лежат или покоятся на тумбочке - кораблики. Десятки разноцветных и гордых корабликов, сделанных руками десяток людей. Они пестрят, и от них рябит в глазах. Но даже кораблики не создают атмосферу уюта. Все здесь выглядит глупым и несуразным. Сколько бы я не таскала сюда оригами, эта палата всегда будет необжитой. Словно дыра, она засасывает всё живое из человека.