Некоторое время шел обмен информацией, касающейся Польши, с литовскими военными. В октябре 1926 года Я. Берзин докладывал наркому по военным и морским делам К. Ворошилову, что помогать Литве нужно, но при этом нужно иметь свободные руки, не связывая себя слишком большими обязательствами перед ней. «…Обмен с Литовским Генштабом разведывательными материалами о Польше, — писал начальник разведки, — мы ведем уже и предполагаем вести в дальнейшем. Подобный обмен полезен со всех точек зрения и никаких обязательств на нас не налагает». Нарком согласился и наложил резолюцию: «В общем точка зрения верна».
Продолжительным стало и сотрудничество с японской армией. В январе 1930 года Ворошилов подготовил для Политбюро справку: «Вопрос об обмене командирами-офицерами между Японской и Красной армиями имеет уже значительную давность. Еще в 1925/26 году бывший японский военный атташе в СССР полковник Мике неоднократно выдвигал его по поручению Генштаба перед тов. Пугачевым (заместителем начальника Штаба РККА — Примеч. сост.). При этом японцы основной упор делали на командирование офицеров-японцев в СССР “для изучения языка” и очевидно усматривали в этом с их стороны стремление обеспечить официальным путем более широкое развертывание агентурной сети. Мы возражали против этого, предлагая перенести центр тяжести вопроса на взаимное прикомандирование командиров-офицеров к воинским частям. В этом смысле и состоялось решение Политбюро от 23 июля 1927 г., считавшее возможным допустить в наши части до пяти японских офицеров на основах полной взаимности с японской стороны… Очевидно это не удовлетворило японцев… 10 декабря 1929 г. на обеде, устроенном японским военным атташе полковником Комацубара, он официально заявил Начальнику Отдела Внешних Сношений т. Судакову о том, что Японское Военное Министерство на основании доклада генерала Мацуи (начальник Генштаба) приняло решение согласиться на предложенные в свое время Реввоенсоветом СССР условия… При этом конкретные переговоры о взаимном прикомандировании каждой стороной по 2 человека (одного в пехоту и одного в кавалерию) поручено вести ему — Комацубара — в Москве. Не случайно, очевидно, и то, что возобновление разговора на эту достаточно старую тему совпало по времени с нашими военными успехами на Дальнем Востоке и обменом нотами с САСШ, ибо интерес японцев к РККА сильно возрос». Нарком предложил пойти навстречу японцам, «учитывая, что японская армия представляет для нас большой интерес и что специфические японские условия крайне затрудняют изучение этой армии обычными методами». Соглашение было достигнуто, срок стажировки для каждого командира-офицера был определен в полтора года, и уже весной 1930 года состоялся обмен первыми стажерами. 21 марта 1930 года Ворошилов уведомил зам нарком и ндела Л. Карахана о том, что «назначенные для прикомандирования к японской армии командиры РККА Покладок и Козловский готовятся к отъезду в Японию 15 апреля». В. Козловский только что окончил Восточный факультет Военной академии им Фрунзе, а М. Покладок окончил тот же факультет годом раньше и теперь занимал должность помощника начальника Разведотдела штаба ОКДВА (Особой Краснознаменной Дальневосточной армии). Оба они были расстреляны в конце роковых 30-х. Через три года данное соглашение было продлено, а в 1935 году советское руководство согласилось еще на одно предложение японцев. Теперь кроме двух командиров-офицеров, направлявшихся в воинские части, еще по двое с каждой стороны приезжали специально изучать язык. Несколько месяцев спустя была достигнута договоренность о том, что изучающих язык будет уже не двое, а четверо. Объяснение этого содержится в письме Ворошилова Сталину (декабрь 1935-го): «Пребывание наших командиров в Японии себя оправдывает: люди изучают страну, язык, получают правильное впечатление о методах боевой подготовки частей, их сильных и слабых сторонах, условиях быта и нравах». Практика обмена стажерами с японцами продолжалась до 1938 года.