Кулаков отогнал ее прочь, старался не думать об этом, но решил, что при первом удобном случае покажет ногу врачу. Конечно, «удобный случай» мог быть в любой день — свой теперь врач в батальоне, но Кулаков упрямо молчал, говорил с Ковалевской о чем угодно, а свое ранение обходил стороной. Даже когда сама Ковалевская спросила, почему он хромает, не нужна ли ему медицинская помощь, он махнул рукой и беспечно сказал:
— А ну ее! В пехоте не служил, портянки наматывать не умею, вот и натер ногу немного… Заживет.
Разве легче бы ему стало от того, что все узнали бы о его ранении? Конечно, нет, а у матросов и так настроение не из лучших.
После ранения Ясенева Кулаков не имел комиссара.
— Я коммунист и отвечу сам перед партией, а в ротах комиссары нужнее! — ответил он начальнику штаба батальона старшему лейтенанту Мухачеву, который предложил ему назначить на эту должность Лебедева, а потом, после выхода из окружения, добиться и утверждения этого приказа.
И связных не было у Кулакова. Он их отправил в окопы, как только батальон занял круговую оборону.
Теперь вопрос о прорыве был решен, приказания отданы и оставалось только ждать ночи, чтобы выполнить их. Кулаков начал не спеша собирать вещи. Он уложил в вещевой мешок зеленый китель, пару белья, железную кружку с отломившейся ручкой, посмотрел на пустые полки, проверяя, не забыл ли чего-нибудь, и подумал: «Зачем все это? Я и так еле бреду, а собираюсь тащить еще и эти тряпки… Живы будем — наживем! Пусть остается», — и он бережно положил мешок на полку.
А сейчас что делать? Совсем не похоже, что дни убывают… По окопам пройтись, что ли? Поговорить с народом… Не пойду… Прилягу лучше. Пусть нога отдохнет.
Он лег на кровать, которую сюда втащили еще хозяева, спасаясь от бомбежек и обстрелов.
Сон бежал от Кулакова. Мысли, обгоняя друг друга, проносились в голове. То он старался припомнить, все ли предусмотрел, не забыл ли чего, то неожиданно перед глазами, словно в тумане, появлялась вихрастая голова сынишки.
«Что сейчас делает мой парнишка? Наверное, опять рисует чудо-лодку и спрашивает: «Мама! Папа на такой плавает?» А жене наверняка надоело несколько раз в день отвечать на подобные вопросы и она говорит, даже не взглянув на рисунок: «На такой, сыночек, на такой!..»
Кулаков тяжело вздохнул.
«Что-то долго нет от них писем… Лучше буду думать о другом… Но о чем? Вся жизнь посвящена флоту. Даже семья вся морская и прочно уцепилась корнями за корабли. Силой не оторвешь! В тридцать седьмом окончил училище Иосиф и сразу его место занял младший брат — Борис. И как интересно получилось: молодые лейтенанты, командиры взводов и рот батальона — «однокашники» Бориса и воспитанники Иосифа! Где сейчас Иосиф и Борис? Какие волны под ними? Что делают? Может, сидят в каюте или в окопе и думают: где-то сейчас Николай?.. Эх, жизнь моряцкая…»
Глава пятая
МАТРОССКАЯ ПСИХИЧЕСКАЯ
Низко стелется туман над землей. Молча стоят матросы. Даже такие закадычные друзья, как Богуш и Никишин, не перекинутся словом: все давно сказано. Скорей бы сигнал.
Пряди тумана извиваются между ног матросов, словно не хотят отпускать, ласкаются, уговаривая остаться. Но есть на тумане и розовые пятна. Там, за туманом, горят дома. Глухо доносятся с фронта артиллерийские раскаты, да гудят самолеты, идущие к Ленинграду.
Опираясь на суковатую палку, подошел Кулаков, остановился, сдвинул фуражку на затылок. Немного прошел ей, а даже в жар бросило.
— Товарищ капитан-лейтенант! Рота готова к атаке! — шепотом доложил Норкин, вырастая перед Кулаковым словно из-под земли.
— Почему люди раздеты?
— Я приказал. Там разглядывать, где свой, а где чужой, не придется. На ощупь узнавать будем. Тельняшку с френчем никто не спутает.
Кулаков кивнул головой. Его глаза и в темноте видели и бледные лица раненых, и стоящих около них санитаров. Раненые морщились, кусали губы, поскрипывали зубами. Им хотелось стонать, кричать, но противник должен бы думать, что здесь все спокойно, все спят, и они терпели. За себя раненые не боялись. Их обязательно вынесут, если… Если вырвется батальон. Ведь не напрасно сегодня санитарами стали такие матросы, как Любченко.
Норкин не отставал от Кулакова ни на шаг. Он ждал сигнала. И капитан-лейтенант протянул ему руку. Норкян сжал ее, подержал в своих горячих ладонях и побежал. Не было слышно команды, но полезли матросы на бруствер. Мелькнет большая тень, упадет на землю и исчезнет. Ни один камешек не скатился в окопы, не звякнула ни одна железка: еще днем каждый подготовил себе место, а автоматы завернули в бушлаты и привязали за спиной; единственное оружие—нож—мертвой хваткой зажат в руке.