— Разрешите? — голос у Лебедева снова спокойный, обычный, а глаза добрые, ласкающие.
— Да.
— Командир объединенных рот приказал передать вам, что сегодня будут похороны орденоносца капитан-лейте-аанта Кулакова. Ответственность за их подготовку возложена на меня. О времени будет сообщено особо.
Ушли командиры. Лебедев положил неразлучный блокнот на колено и пишет в нем что-то. Норкин сидит к нему боком и хмурится. Он уже не сердится на комиссара, понял, что тот был прав, но как сказать ему об этом? А сказать очень хочется. Ведь Лебедев такой человек!.. Он даже сейчас выручил! Свое решение о похоронах Кулакова выдал за приказание командира. А разве таких примеров мало? Сколько раз он помогал командиру?.. Нет, нужно признать ошибку, сказать, что был неправ.
Но Лебедев заговорил первым, пряча блокнот в противогазную сумку.
— Ты, Миша, должен понять, что теперь на тебе лежит еще большая ответственность. Каждое твое слово ловят матросы… Моя вина — не предупредил тебя о смерти Кулакова… Сам не знаю, как мог забыть! А твое выступление…
— Не надо, Андрей Андреевич… Дошло до меня… Только уж очень сильно ты осадил меня!
— И правильно сделал. Да ты понимаешь или нет, что ты для меня больше чем сослуживец?! А поэтому мне вдвойне обиднее становится, когда ты ошибаешься… Скажи, почему Селиванов и Козлов добровольно подчинились тебе? Ответственности испугались? Ничего подобного. Мы их в бою видели и убедились, что они зд свои дела честно отвечают перед Родиной… Может, они не хотят повышения в должности? Тоже чепуха. Каждый из нас хочет быть и орденоносцем, и генералом, и адмиралом. Дело в другом. Могут три роты идти рядом и не иметь общего командира? Не могут. Мог Козлов взять на себя командование? И да и нет. Он капитан, командовать может, но матросы его еще не узнали и он не пользуется у них авторитетом… Селиванов… Его все знают, но самостоятельно командует ротой он только несколько дней… Вот теперь и подумай, что заставило их подчиниться тебе? Что им дороже: личная карьера или…
— Хватит, Андрей Андреевич! Говорю, что давно все понял. Только не привык я к такой критике…
— А ты вступай в партию. Мы, коммунисты, всегда говорим правду в глаза и не обижаемся на нее.
— Я что?.. Ничего… Ведь три рекомендации надо…
— Ищи. Может, кто и поручится за тебя перед партией, — усмехнулся Лебедев, уперся рукой о плечо Норкина и поднялся. — Пойду посмотрю могилу…
— Ладно… А я, пожалуй, пройдусь по ротам. Норкин хотел идти к Козлову, но передумал и завернул в свой первый взвод. Тянуло его сюда. Стал Норкин командиром роты, а дружба старая сохранилась. Как И раньше, взвод готовил ему обед, рыл землянки и снабжал Ольхова трофейным табаком. Даже располагался он рядом с командиром роты. Вот и теперь, едва Норкин сделал несколько шагов, как из-за дерева вышел древальный и отрапортовал. Михаил поздоровался с ним и сел на чей-то противогаз.
— Как дела, Крамарев?
— Нормально. Сначала было приуныли, да главстар-шина сказал, что еще здесь поговорим с фрицами по душам, и легче стало.
— Чего разорался? Не даешь поспать человеку! — заворчал Богуш, поворачиваясь на другой бок.
— Наш лейтенант спрашивает…
— А мне какое дело? По конституции я имею право на отдых и ты разговаривай шепотом. Не выйдет из тебя суфлера! Хоть слезами залейся, а к себе в театр я тебя не возьму, — ворчал Богуш, но голос сразу как-то потепдел. — Здравия желаю, товарищ лейтенант! — и он сел на землю. — Матрос Богуш соизволят отдыхать.
— Здорово! Передай ему, что он может продолжать. Но Богуш уже тормошил Никишина.
— Саша, вставай! Тут докладчик по международному положению прибыл… Кому говорю!?
Никишин промычал что-то и натянул бушлат на голову.
— Вставай, Сашка!.. Невежа…
— Зачем будишь? Пусть спит, да и сам прилег бы.
— Не спится, товарищ лейтенант, — ответил Богуш и веселья его как не бывало. — От дум даже голова разболелась.
— Может, простудился?
— Дома давно бы ноги протянул, а тут даже насморка ни в одной ноздре нет!.. Тут другое дело… Среди матросов слушок ходит, что есть у товарища Сталина план разгрома фашистов… Вы не спорьте! Мы точно знаем, что есть!.. А вот пытаемся догадаться, ломаем головы — и ничего!
Матросы проснулись и прислушивались к беседе. Звонарев было захрапел, но его толкнули кулаком в бок, и он теперь тоже сидел, прикрывая ладонью открытый в зевке рот.
— Ну, и что вас смущает? Грош цена плану, если его каждый понять может…