Расступились матросы. Как по коридору прошли Никишин и Крамарев. Лебедев протянул им партийный билет.
— Берегите его, — сказал комиссар.
— Будьте уверены! — ответил Никишин, и можно было быть уверенным, что все матросы сдержат слово, что сильное, ровное пламя ненависти горит в их сердцах. И не могли теперь его загасить ни угрозы фашистов, ни лесть, ни обещания.
Ночью еще раз обсудили план похода. Роту Козлова решили отправить через франт, отдали ей последние патроны и гранаты. Ей же поручили и доставку всех раненых. Тепло простившись, разошлись. Ополченцы пошли по направлению раскатов артиллерии, а матросы двинулись в глубь леса.
Быстро и бесшумно идут моряки, на ходу срывая с кустов раскисшие, переспевшие ягоды. Отдыхают плечи: пустые диски — небольшой груз. Достается лишь пулеметчикам, ко их выручают: то один матрос, то другой подойдет к ним как бы случайно, перебросится шуткой, взвалит на плечи станок или ствол пулемета — и снова идут вперед.
Веером рассыпалось охранение, снуют во все стороны разведчики Крамарева. Им работы хватает. Нужно все разузнать, прощупать. Кажется, должны устать моряки, а глянешь в лицо любому — какая счастливая улыбка! Они вырвались из кольца, вышли на простор, можно маневрировать и, самое главное, — не ждать удара, а самим выбирать место для нападения. Правда, «маневренное пространство» сжато дорогами, по которым движутся фашисты, но и оно по сравнению с тем, что было недавно, — океан.
Козьянский держится ближе к Норкину. После того ночного разговора словно перевернулось что-то внутри Козьянского. И если раньше он старался держаться в тени, то теперь все время лез на глаза: ему хотелось совершить подвиг, может быть даже и умереть, но доказать, что командир не ошибся, поверив ему.
— И чего мы сюда поперлись? — бормотал ополченец со странной фамилией Заяц. — К своим прорываться надо, а не лезть волку в пасть. Командир-то, может, и орденок получит, а наши головы слетят. Ей-богу, слетят!
Козьянский покосился на Зайца и промолчал. Заяц появился в роте сразу после того как моряки расстались с Козловым.
— Разрешите, товарищ лейтенант? — сказал тогда Заяц, подходя к Норкину. — Определите до себя. Как прорывались, так я отбился от своих и все плутал по лесу, пока на вас не наткнулся.
Норкин проверил его документы, расспросил о командирах, Ленинграде. Ответы были правильными, документы не вызывали подозрений, и он направил его о первый взвод. Так Заяц оказался соседом Козьянского.
— Я здесь все тропочки знаю, — продолжал Заяц. — Мигом через фронт проведу.
— Не шебарши, — тихо сказал Козьянский. >
— Чего? — переспросил Заяц, забегая немною вперед и заглядывая в лицо Козьянскому.
— Замолчи, говорю, и не тревожь!
— А-а-а!.. Не любо — не слушай… Я-то на свете уже пожил. Тебя и других молодых жалко. О вас, дураках, забочусь Шли бы со всеми к фронту… Ну, ты! Полегче! — возвысил он голос, заметив, что рука Козьянского, сжатая в кулак, готова нанести удар.
Впереди показался матрос. Его правая рука поднята над головой. Норкин повторил его знак — и не стало роты. Попадали матросы, спрятались в кустах, залегли за пнями и ждут нового приказания. — Фашисты, — шепчет матрос Норкину.
— Где?
— Рядом, На дороге.
— Веди.
о Все больше и больше нежных зеленых красок на темной стене леса. Вот и поляна. Ее пересекает дорога со следами танковых гусениц. Несколько ворон, изредка каркая, лениво рвут клювами полусгнивший труп лошади. Но вот донесся треск мотоцикла. Вороны подняли головы и неохотно перелетели на деревья. Моряки еще плотнее прижались к земле.
Из-за поворота дороги не спеша выехали три мотоциклиста. Они едут медленно, всматриваются в лес и перебрасываются отрывистыми фразами.
«Эх, снять бы их!» — думает Норкин и тяжело вздыхает.
А шум нарастает. Теперь уже морякам видна легковая машина. В ней сидят офицеры. Они разговаривают, смеются. Так бы и дал очередь по золотому оскалу вон того плешивого обера!