Вот и сейчас Чигарев разработал уже два плана боевых действий отряда. Один из них сводился к тому, что моряки уходят дальше от фронта, объединяют вокруг себя отдельные партизанские отряды, служат основным костяком огромной армии, действующей в тылу врага. Чигареву очень нравился этот вариант и лишь одно маленькое «но» заставляло задумываться: «А можно ли сделать так, не имея разрешения командования?»
И все же, сидя под деревом, Чигарев уже громил немецкие тылы. Может быть, он так бы и уснул, но между деревьями блеснуло пламя, вскрикнул кто-то и побежали туда заспанные санитары. Это взорвалась случайная, заблудившаяся мина. Зашевелились было матросы, некоторые из них даже приподняли головы, прислушались, потрогали оружие и снова легли. Но Чигарев не мог больше сидеть. Ему захотелось немедленно действовать, и он поднялся с земли.
«Черт его знает, что творится! — думал Чигарев, перешагивая через спящих. — Нужно немедленно выступать, а Мишка, наверное, устроился под кустом и комаров давит! Я ему сейчас испорчу настроение!» — решил он и повернул к первому взводу, с которым Норкин располагался по-прежнему рядом.
Чигарев не любил Норкина. Он и сам не мог сказать, почему, но это было так. И не потому, что новый командир ругал его больше, чем других. Нет. Даже наоборот: после того боя Норкин при всех матросах долго тряс его руку, а сказал только одно, да и то дрогнувшим, некомандирским голосом:
— Вот это по-большевистски…
Чигареву не нравилось в Норкине решительно все. И его спокойствие, и разговоры с Ковалевской. Даже привычка чистить медную бляху ремня рукавом бушлата не нравилась ему, хотя именно так поступал почти весь батальон.
«Подумаешь, командир батальона! — не один раз думал Чигарев. — И чего в нем особенного? Даже выправки настоящей нет. Ходит вечно сутулясь, да и фуражку носит на самом затылке, как заправский «жоржик».
И вдруг из-за дерева вышел Норкин. Чигарев сразу узнал его по сдвинутой фуражке и по руке, прижатой к груди. От неожиданности исчезли все заранее приготовленные слова.
— Не спишь, Володя? — тихо спросил Норкин и добавил, помолчав немного: — И я тоже… Все думы лезут.
Луна светит в лицо Норкина и Чигареву хорошо видны обтянутые кожей скулы Михаила, ввалившиеся блестящие глаза, и он сказал совсем не то, что намеревался раньше:
— Не спится… Ты бы отдохнул немного.
Норкин словно не слышал его слов, сделал еще несколько шагов и сел прямо на землкь Чигарев посмотрел на его опущенные плечи, решительно подошел к нему и сел рядом.
— Можно поговорить с тобой не как с командиром батальона, а как с «однокашником»? — Норкин молчал, но Чигарев и не нуждался в его разрешении: — Я знаю, что с больной рукой не до боя… Тут, конечно, когда сам еле ходишь…
— Говори, Володя, яснее, — перебил его Норкин.
— Почему фронт не переходим?
— Сам видишь. Пробуем…
— Да что там пробовать! — вспылил Чигарев. — «Пробуем»! Тычешься носом как слепой котенок! Командир должен быть решительным, смелым! Не выходит добром — ломи прямо! Я берусь своими пулеметами так ополченцев расчехвостить, что они и головы поднять не смогут! Пусть знают, как сопротивляться морской пехоте!
— Значит, ты предлагаешь силой прорвать фронт?
— И немедленно!
— А что из этого получится?.. Допустим, прорыв нам даже и удастся… Но сколько наших людей погибнет?
— Может быть, даже меньше, чем здесь от шальных мин!
— А ополченцев ты не берешь во внимание? Почему? На них серые шинели?.. Эх, Володя, Володя… Как ты легкомысленно на многое смотришь…
Норкин говорил спокойно, не повышая голоса. Его слова, как удары тарана в крепостные ворота, били по созданному Чигаревым зданию и он чувствовал, как появилась в нем трещина, как оно начало рассыпаться. Слона простые, доходчивые. Словно заранее приготовился Норкин к этим ответам. Фактически так и было. Не Чигарев первый предлагал создать партизанский отряд, не один он готов был силой прорваться к своим. Еще раньше его говорили об этом лейтенанту некоторые матросы. Да и не все слова принадлежали Норкину: именно так возражал Лебедев тем, кто неодобрительно отзывался о пехоте… Андрей Андреевич Лебедев…
— Глупо, Володя, думать, что раз на тебе морская форма, то ты человек особенный. Не в форме дело… А командир должен действовать смело, решительно лишь взвесив все, обдумав… Допустим, что мы прорвали фронт. А не воспользуются ли этим фашисты? Ведь пока командование разберется в обстановке, мы будем только мешать ему.