Воевода яростно саданул кулаком по стене: — Бля! Меня матушка прикопает, если я батину днюху первого числа пропущу.
— Не буянь, не прикопает, — Серый встал с кровати. Достал из верхнего ящика тумбочки бумажник: — На.
Никогда прежде Валька не видел ошарашенного Олега.
— Билет?
— Билет, билет. Бери, кому говорю.
— Серёг, погоди, это ж твой. А ты как поедешь?
— Никак. Проведаю родину после сессии. Олежа, я задолбался стоять с протянутой рукой.
— Спасибо, — Олег взял бумажку. — Слушай, друг, я…
— Сочтёмся, — отмахнулся Серый, возвращаясь к своей тетради. — Сам знаешь, меня, в отличие от тебя, ждать там особо некому.
***
Воевода уехал тридцатого, напоследок одарив Вальку шутливым замечанием о том, что будет скучать и рассчитывает на взаимность. Однако весёлый тон не обманул бы и ребёнка: Олегу пришла в голову новая блажь, а он был не из тех, кто смиряет собственные желания.
Следующим камушком на Валькином надгробии стала начертательная геометрия. Он чудом умудрился сдать все чертежи, но четвёртого числа в расписании стоял экзамен, к которому пора было начинать готовиться. Валька открыл свои обрывочные, криво написанные лекции, прочёл страницу и понял, что не понимает ровным счётом ничего. Спохватись он раньше, можно было бы попросить тетрадку у кого-нибудь из педантично ведущих записи девчонок, однако встретиться им теперь предстояло только второго января, на консультации. И даже тогда, если какая-то добрая душа согласилась бы дать ему конспект, то выучить предмет за две ночи и день — нереально. Валька пару раз приложился лбом о столешницу и побрёл в вестибюль к телефону-автомату: он обещал маме отзвониться, когда сдаст все зачёты.
Трубку взял отчим.
— Здравствуйте, Роман Игоревич, — Валька закрыл глаза. — Можно маму услышать?
— Лара в больнице, — сухо ответили на том конце провода, и сердце рухнуло вниз подстреленной птицей.
— Что случилось?! — дьявол, сейчас ведь на автобусе хрен уедешь — все места распроданы. Если только электричкой, с пересадками…
— Ничего страшного, просто доктор решила перестраховаться и положила её на сохранение. Двенадцать недель какой-то принципиально важный женский срок.
«Срок? На сохранение?» — Валька сглотнул.
— Ясно, — выдавил он из себя. — Ладно, я после экзаменов позвоню.
— Звони, — безразлично ответил отчим и нажал отбой.
Валька ещё секунд двадцать тупо смотрел затёртый коричневый пластик в руке. Гудки, гудки… «Почему она мне ничего не рассказала? Даже словом, даже намёком?». В носу противно защипало, и Валька с силой опустил трубку на рычаг. Почему-почему — потому что плевать они на него хотели. Всё, вырос птенчик, пора давать ему пинка под зад: пусть летит во взрослую жизнь. Во рту стало горячо и солоно от крови из прокушенной щеки, но боли не чувствовалось. «Ну и по хрену! Пускай рожают нового, воспитывают под себя, что хотят делают — я со своими проблемами сам справлюсь. Один».
***
Каждое утро, несмотря на погоду и продолжительность светового дня, Серый отправлялся на пробежку. Он просыпался в немыслимое даже для ранней пташки Вальки время — половину шестого утра, — бесшумно соскальзывал со второго яруса модернизированной в сентябре кровати, одевался, не включая свет, и уходил, чтобы вернуться через полтора-два часа. Иногда Вальку будили эти перемещения по комнате, иногда он спал настолько крепко, что ничего не слышал. Тридцать первого декабря, например, так и не принёсший отдыха сон тоже ушёл бегать вместе с соседом. Валька ещё немного поворочался в кровати, а потом вздохнул и встал. Умылся, на автомате щёлкнул кнопкой электрочайника, но вовремя понял: аппетит по-прежнему дрыхнет без задних ног. Никаких общественно-полезных занятий в такую рань не придумывалось, кроме как натянуть попавшуюся на глаза первой осеннюю ветровку и идти гулять.
Декабрь случился, как в бессмертном романе Пушкина: унылый, бесснежный и относительно тёплый. Валька брёл, куда ноги несли: сначала до корпуса, потом по надземному переходу через четырёхполосную магистраль, по которой уже во всю носились машины. На противоположной стороне располагался большой спортивно-оздоровительный лесопарк, чьи основные трассы подсвечивались фонарями. Валька мазнул взглядом по разноцветной схеме на щите при входе и углубился в хитросплетение грунтовых и асфальтовых дорожек.
Горбатый мост над неширокой рекой выглядел сказочной декорацией. Валька заглянул через перила вниз: вода — как чёрное стекло. Наверное, там глубоко. Он задумчиво пожевал губу. Может, на трассу вернее? Но, блин, кровь, мозги по асфальту — фу! К тому же вдруг кто-нибудь будет ехать, дёрнет рулём и сам улетит в кювет? Нет, такого брать на душу Валька не хотел. «Дурак я, нет бы зимнюю куртку надеть. Она тяжёлая, наверняка бы утянула». Ладно, не возвращаться же теперь. Валька неуклюже перелез через перила. Снова посмотрел вниз, привыкая к высоте, и шагнул.