Вальке стало ужасно стыдно, но одновременно и легче на душе: ещё бы, его безделье теперь было официально узаконено.
Да, дни были хороши, только они всё равно уступали вечерам. Валька в жизни не болтал столько несерьёзной ерунды, не комментировал фильмы — преимущественно «экранки» новинок, появлявшиеся в общаговской сети через день-два после премьеры, — и, конечно, не играл с котом. Из-за маминой аллергии на шерсть о домашнем питомце никогда и речи не заходило, а тут в Валькином распоряжении оказался целый Жорик, обожавший гоняться за бумажной «бабочкой» или просто баловаться. Когда «детство» впервые устроило игру с беготнёй по всем горизонтальным, а местами и вертикальным поверхностям, Серый благоразумно ретировался из кресла на свой второй ярус: затопчут ведь и даже не заметят.
Это в самом деле было чудесное время. Передышка. Привал.
***
Жильцы начали возвращаться в общежитие ещё в субботу. К первым ласточкам относилась и Настя, забравшая Жорика. В качестве благодарности она презентовала комнате 407/4 по баночке липового мёда и малинового варенья. Хозяйственный Серый убрал подарки на самую верхнюю полку «складского» шкафа, где хранился «НЗ-шный НЗ», а Валька грустно подумал, что каникулы закончились.
К вечеру воскресенья в секции вновь стало шумно и людно, но по-настоящему жизнь вернулась на круги своя с понедельничным приездом Олега.
— Еле вырвался! — прокомментировал он «отдых», на что Серый сочувственно спросил: — Хотя бы закончили?
— Ремонт, дружище, закончить нельзя. Его можно только остановить. В общем, до лета я домой ни ногой.
Последняя фраза весьма опечалила слышавшего разговор Вальку. С приездом звезды секции 407 он снова «ушёл в подполье», как сам это называл. Только после вольного воздуха каникул дышалось там на редкость тяжело.
Первые шумные посиделки спонтанно организовались буквально на второй день нового семестра. Сосед по секции Колян привёз из дома большой пакет сушеной тарани, к которой сам бог велел организовать пиво и хорошую компанию. У отвыкшего от гвалта голосов Вальки в скором времени разболелась голова, и он по привычке тихонько убрёл на пожарную лестницу.
В окно светила яркая полная луна; снежные растения на стекле тянули к ней свои листья, суля морозы. Валька уселся на широкий подоконник, где спина и бок мёрзли от уличного холода, зато снизу шло приятное тепло батареи. Душу опять накрыло ощущением заброшенности с мыслями о маме и доме, которого у него больше не было. Просидев в печальной тишине до тех пор, пока как следует не замёрз, одинокий студент без желания отправился в обратный путь.
Удивительно: народ уже начал расходиться. Наручные часы говорили, что время — всего одиннадцать, в чём же тогда дело? Осенью ведь гудели и до часу, и до двух ночи. Или тогда это была специальная, «воспитательная» мера Олега? Валька потёр переносицу, но выстроить дальнейшее рассуждение не получилось: в комнату зашёл Серый.
— Вернулся, — констатировал он при виде Вальки. — Твоя часть за хлебницей.
«Часть?» — действительно, за соломенной корзинкой с остатками сегодняшней буханки лежало нечто, завёрнутое в газетный лист. Валька развернул бумагу и увидел две крупные жирные рыбины.
***
Он думал, что разгадал Серого: тот весьма неохотно впускал людей в ближний круг, но если это всё-таки случалось, то потом заботился об их благополучии, как о собственном. «Свойство характера, — говорил себе Валька. — Ты ему не друг — подопечный. Как Настя или Жорик. А друг у него один-единственный, и кто-то ещё вряд ли ему когда-нибудь понадобится». Но от разумных слов горечь и детская обида никуда не исчезали: оказывается, за прошедшую счастливую неделю он успел нафантазировать свою «особенность» для соседа, к чему тот, строго говоря, не давал ни малейшего повода.
Начался февраль, месяц двух праздников: дня влюблённых и дня защитников Отечества. Валька был индифферентен ко второму и не особенно любил первый из-за привычки окружающих плоско подшучивать на счёт его имени. Однако пламенное возмущение Олега, произнесшего прочувствованную речь о чуждости русскому духу буржуйского четырнадцатого февраля, тёзка христианского святого не разделял. Как, впрочем, и Серый, который терпеливо выслушал спич приятеля, кивнул непонятно чему и предложил оратору промочить охрипшее горло горячим молоком с мёдом.
— Неинтересный ты сегодня, Серёга, — разочарованно протянул Воевода.