Отчего-то Олег с самого начала невзлюбил новичка. То ли из-за того, что тот надерзил при знакомстве, то ли из-за отданного шкафа, то ли ещё по какой причине. В отместку он задался целью максимально усложнить Валькину жизнь и успешно воплощал замысел в реальность. В чём-то ему помогала сама общежитская действительность: здесь было не принято прекращать шум раньше полуночи, а «жаворонок»-первокурсник начинал клевать носом уже в девять. Или по отношению к продуктам: тезисы «всё кругом народное» и «в большой семье клювом не щёлкают» часто приводили к неприятным казусам. В частности, к тому, что переданных мамой с автобусом продуктов хватило на жалкие четыре дня вместо двух недель. Душа у Олега была широкая, поэтому он не стеснялся угощать приятелей общим содержимым холодильника. Но и этого ему было мало.
Иногда вернувшегося с поздних пар Вальку встречал громкий возглас: — О, Валёк! Мы там тебе перекусить оставили, ты только прибери после себя, ладушки?
«Ладушки-оладушки», — две затерявшиеся в сковороде ложки макарон по-флотски или плещущийся на дне кастрюли половник супа никак нельзя было считать полноценной едой. Зато отдраивать жирную, подкопчёную посуду приходилось по полной программе.
Впрочем, постепенно новичок адаптировался: научился засыпать в любом шуме и почти перестал стесняться намазывать не им купленное масло на остатки не им же купленного хлеба. Тогда Олег придумал себе новую забаву: пиво. Сам-то Валька не пил, да ему и не предлагали, однако соседи любили устраивать себе вечерами культурный отдых с бутылочкой пенного напитка и зарубом по локальной сети в «Героев» или «Контру».
— Получи, фашист, гранату! — довольный Олег не глядя протягивал назад руку с высокой кружкой, чтобы чокнуться с копирующим его жест верным соратником. — Эй, Валёк, не в службу, а в дружбу — дёрни-ка нам за пивком!
— Я пас, — негромко поправлял товарища Серый, и в чём-то Валька был ему за это благодарен: одна бутылка очевидно стоила дешевле двух.
Однажды он попробовал заикнуться о деньгах, но сосед только рукой махнул: — Не парься, со стипухи отдам!
Формулировка означала «никогда», и, обречённо бредя к киоску, Валька клялся себе, что этот раз — последний. Решимости для отказа хватало ровно до следующей «просьбы» Олега: ведь «нет» подразумевало обострение конфликта, а конфликтовать по касающимся непосредственно его поводам Валька мог только перешагнув некий стрессовый порог. Как это случилось в день заселения или прошлой зимой, с отчимом.
Второй раз мама вышла замуж год назад. Сын вырос, она ещё молода — каких-то тридцать восемь лет! — так отчего бы не согласиться на предложение хорошего человека, который давно оказывает ей знаки внимания? Пускай у счастливого жениха на редкость натянутые отношения с будущим пасынком — это не более, чем временные трудности. Рано или поздно они найдут общий язык.
Конечно, Валька честно старался избегать острых углов в общении с отчимом. Обычно он отмалчивался в ответ на мелочные придирки и лекции «как надо жить», но подспудное недовольство рано или поздно должно было вырваться наружу. Так и случилось в тёмном, пронизывающе-ледяном декабре: неприятная неделя в школе, жирный суп-харчо из баранины на ужин, высокомерная, презрительная речь сводного родственника.
— Хватит меня учить! Вы мне никто и звать никак!
Тогда отчим без лишних слов взял бунтаря за шкирку и выставил на холодный, всеми ветрами продуваемый балкон: «Поостынь, парниша. Захочешь извиниться — постучишь».
Когда прошёл час, а строптивый подросток и не думал проситься обратно, встревоженные взрослые сами открыли дверь. Заиндвиневший Валька обнаружился сидящим на корточках в самом дальнем от входа углу. Он позволил завести себя в домашнее тепло, но на все мамины вопросы и причитания упорно молчал, а ночью свалился в лихорадке начавшейся пневмонии.
С тех самых пор отчим больше не читал ему нотаций.
— Захаров? Ты что под дверью маринуешься?