Естественно, невнятный отказ расстроил маму, отчего Валькино настроение тоже сравнялось с уровнем цокольного этажа. Горестно вздыхая, он вернулся в секцию и неслышно приоткрыл дверь комнаты: как правильные хозяева, соседи поддерживали замок и петли в идеальном состоянии.
— Серёг, ну будет тебе. Сам же всегда говоришь: не надо торопить события.
Тихий разговор обратил невольного слушателя в соляной столп.
— Олежа, не могу я больше, понимаешь, не могу. Это унизительно, чёрт возьми!
— Болеть унизительно? Чушь какая!
— Нашёл болезнь — сраную царапину.
— Сраная она или нет, дай себе время восстановиться, а мне — редчайший шанс за тобой поухаживать. Я ведь тоже тебе друг, не забыл? Чем плохо принять от меня помощь?
— Ничем. Прости. Просто я не привык.
— Ох, Волчара, чудо ты серое! Со всеми нянчишься, а как сам в беде, так сразу начинаешь: «не привык», «бла-бла-бла». Разве это годится?
— Не со всеми, не преувеличивай степень моего альтруизма. Однако согласен — подход в корне неверный. Буду перевоспитываться.
— Вот и договорились. Обмоем чаем? Настюха как раз ватрушек передала.
— Обмоем. Где там Захаров?
Тут Валька аккуратно прикрыл дверь, пошумел в секции и, наконец, официально вошёл.
Чего у него в душе было больше — ревности или радости — не взялся бы определить даже египетский суд мёртвых.
Март постепенно вспоминал, что на самом деле он — весенний месяц. Сугробы таяли на глазах, грозя превратить студенческий городок в подобие Венеции, только без архитектурных достопримечательностей. Вот почему витать в облаках по дороге из корпуса в общежитие категорически не рекомендовалось, однако Вальке пока было не до здравых рассуждений. Грязно-снежная каша под ногами — недостойная внимания мелочь, особенно сейчас, когда в комнате 407/4 закручивается нечто непонятное, но важное. Два дня назад Серый перебрался обратно на второй ярус, проделав рокировку в Валькино отсутствие. С одной стороны, знак был несомненно добрым: сосед выздоровел настолько, что мог позволить себе забираться на верхний этаж. А с другой: почему втихаря? Почему даже полусловом не озвучил своё намерение? И вообще, отчего Олег вновь смотрит на Вальку в точности, как в первые месяцы их знакомства? Словно последний по незнанию вновь умудрился где-то перейти дорожку самодержцу Воеводе. «А может, мне всё кажется? Весеннее обострение паранойи на фоне безответной влюблённости? — Валька обогнул по стёкла заляпанную зелёную „ниву“, которую какой-то альтернативно одарённый гражданин припарковал у самого крыльца общежития. — Как бы разузнать наверняка?» Он взмахнул пропуском перед скучающим охранником в будке и легко взбежал на свой этаж.
Дверь четвёртой комнаты четыреста седьмой секции была открыта нараспашку.
«Не понял?»
Однако стоило войти, и всё стало очевиднее белого дня.
«Ох, нет!»
Первым бросался в глаза девственно чистый стол Серого, возле которого больше не стояло его кресло. Вторым — раздутая дорожная сумка посреди комнаты. Третьим — скатанный матрас на втором ярусе сдвоенной кровати.
— Захаров? Рановато ты сегодня.
Валька вздрогнул и посторонился, давая соседу возможность пройти.
— Лекцию по физике отменили, — автоматически объяснил он. Тряхнул головой, отгоняя призрак светской беседы. — Серёж, что случилось?
— Ничего, — Серый взвалил на плечо собранную сумку. — Съезжаю.
— Куда?
— В город.
В город. Валька вдруг ясно почувствовал вес атмосферного столба, который, как говорят, давит на каждого обитателя дна воздушного океана.
— Почему? — спросил он одними губами.
— Потому что, — грубо ответил уезжающий.
— Серёж…
— Захаров, дай пройти.
Оказывается Валька умудрился перекрыть выход из комнаты, но вместо того, чтобы привычно уступить, он вдруг закусил удила.
— Сначала ответь, почему ты уезжаешь?
— Захаров, — угроза в низком рыке была более чем осязаемой.
А они, оказывается, почти одного роста. Вот ведь странность, и почему он всегда чувствовал себя ниже?